Шуй Жу Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 5)

– А ведь прежде он таким не был. Слишком долго он пробыл в театре, выучился дурному, деньги для него стали дороже чести!

Цзян Мэнпин не осмелилась переговорить с Шан Сижуем напрямую, и единственное, что она предложила, – отыскать Фань Ляня, чтобы тот повлиял на Шан Сижуя через Чэн Фэнтая. А вдруг найдется еще просвет в этом деле? Но Фань Лянь, подняв трубку и услышав просьбу о такой ерунде, вооружился терпением и со вздохом проговорил:

– Невестка, у нового императора свои министры. То, что Шан Сижуй до сегодняшнего дня терпел смутьянов, уже явно свидетельствует о его чести. Да и с какой стороны мне к нему подобраться? Если бы Шан Сижуй хоть кого-то слушал, вот было бы славно!

После этих слов Цзян Мэнпин прикусила язык.

Вернувшись с работы и увидев комнату, забитую людьми, Чан Чжисинь немедленно нахмурил брови, намекая гостям, что пора бы и честь знать. Будучи юристом, он с легкостью находил брешь в словах людей, а потому сказал Цзян Мэнпин:

– Пусть Шан Сижуй и тварь, но и эти люди явно не рохли. Шан Сижуй с ума, что ли, сошел? Просто так всех разогнал, сам срубил сук, на котором сидел? Деньги они присвоили явно немаленькие, если они обчистили Шан Сижуя до нитки, лучше нам в это не вмешиваться.

Цзян Мэнпин ни у кого не смогла отыскать поддержки, и ей оставалось только поплакаться Фань Цзиньлин.

И вот из труппы «Шуйюнь» ушла почти половина актеров. Они не только прихватили костюмы и украшения, но еще увели с собой актеров третьего сорта и статистов, прямо на месте создали новую труппу и отправились на заработки в Чанша. У Шан Сижуя не осталось сил препираться с ними по подобным мелочам, он стремился лишь поскорее разорвать все отношения, чтобы те исчезли с глаз его долой. В то время Шан Сижую не хватало денег, даже театральные костюмы и рабочие руки неоткуда было взять. Едва ли не каждый день ему приходилось одалживать людей и реквизит у Ню Байвэня и его общества «Звуки циня». Услышав о беде, которая за одну ночь развалила труппу «Шуйюнь», Ню Байвэнь лишь в ужасе качал головой, твердя, что сударь Шан повел себя чересчур опрометчиво. Сам он обладал характером осмотрительным и изворотливым, и Шан Сижуя с его стремлением за добро отплатить добром, а за ненависть воздать по заслугам совершенно не понимал. В тот день статист, отвечающий за смену декораций, некстати расхворался. Людей не хватало, а бежать в общество «Звуков циня» за подмогой было уже поздно. В прошлом за кулисами бездельников всегда было предостаточно, кого ни схватишь, любой мог выйти на замену. Теперь же и собака была при деле, незанятых актеров совсем не осталось. Чу Цюнхуа сам играл в этой пьесе, а Чжоу Сянъюнь и прочие молодые актеры не вышли ростом, если нарядить их в солдат, шеренги не построить, да и воинственности им недоставало. Ли Цяосун, впрочем, был не занят, но обратиться к нему Шан Сижуй не решался: нрав у того столь нелюдимый и дурной, что с него стало бы и голову Шан Сижую смычком отпилить в порыве злости.

Шан Сижуй поразмыслил, и тут на него снизошло озарение, он кинулся за кулисы, вопрошая:

– Где второй господин?

Шицзю прижала палец к губам и махнула Шан Сижую, после чего указала на угол. Чэн Фэнтай стоял на четвереньках, отклячив задницу и вскинув руку с зажигалкой в ней, – он искал Железноголового генерала.

– Сяо Чжоуцзы! А ну-ка, шкаф повыше, я слышу, как он там стрекочет!

Не обращая внимания на прикованные к нему взгляды всех присутствующих, Шан Сижуй вдруг бросился на Чэн Фэнтая, оседлав его, точно лошадь:

– Второй господин, второй господин! Помоги мне! Моя жизнь в твоих руках!

Стоявшего на четвереньках Чэн Фэнтая придавило с такой силой, что он едва выговорил:

– Ты слезай! Да поскорее! А то от моей жизни ничего не останется!

Шан Сижуй уже нанес грим и переоделся. Чэн Фэнтай знал о его привычке оставаться в образе как до, так и после спектакля, а потому предположил:

– Неужто Шан-лаобань играет сегодня У Суна?[8]

Бросив взгляд назад, он разглядел костюм Чжао Юня[9].

Но Шан Сижуй не только не слез, но и обхватил его за шею тем же жестом, каким когда-то Чжао Юнь спас младенца.

– Второй господин! Вы прежде согласитесь! А не то я так и останусь висеть!

Столкнувшись с угрозой жизни, Чэн Фэнтай поспешно согласился. Шан Сижуй потянул его с пола и усадил перед туалетным столиком, приказав мастеру по гриму накрасить Чэн Фэнтая. Тот так разволновался, что завизжал, точно свинья на убое:

– Шан-лаобань, мы с вами о таком не договаривались! Нет! Одежду мою не трогайте!

Шан Сижуй крепко схватил его за руки.

– Вы позаботьтесь о гриме, переодену я его сам.

Чэн Фэнтай гневно проговорил:

– И ты меня не трогай!

Шан Сижуй двумя пальцами зажал Чэн Фэнтаю нос и припугнул его:

– А что такое? Играть со мной на сцене ниже твоего достоинства? Сколько толстосумов мне уже прислуживали! Не выпьешь за здоровье, придется тебе хлебать штрафную, да хоть ноги тебе переломаю, веришь или нет?

Чэн Фэнтай отпихнул его руку.

– А если я выйду на сцену, какую награду пожалует мне Шан-лаобань?

Шан Сижуй ответил:

– И так живешь со мной в роскоши, какая тебе еще награда? Красный конверт с деньгами, что ли, подарить?

Чэн Фэнтай рассмеялся:

– Как сыграем спектакль, пусть Шан-лаобань поможет мне отловить сверчка.

Шан Сижуй повысил голос:

– Ну у тебя и притязания!

Актеры за кулисами, глядя на них двоих, с ног валились от хохота, даже всегда печальный Чу Цюнхуа при виде этих весельчаков изогнул губы в улыбке. Юань Лань так и вовсе расхохоталась до слез, прижимая платок к глазам:

– Только из-за нашего забавника-хозяина я не хочу никуда уходить!

Чэн Фэнтай имел выразительное лицо: большие глаза, густые брови. В университетские годы он много раз играл в театре, так что сцены не боялся и перед публикой не робел. И все же драматический театр разительно отличается от пекинской оперы. Хоть за эти несколько лет он что-то и подсмотрел у труппы, но когда пришло время выходить на сцену, ему стало не по себе.

Прямо перед выходом Шан Сижуй повторил ему несколько раз:

– Самое главное – ни в коем случае не выронить оружие.

От этих слов Чэн Фэнтай так разволновался, что как можно крепче стиснул в руках длинное копье.

– Ну что это! Пока ты мне этого не сказал, я ни о чем и не тревожился. А только ты обмолвился, так я не могу избавиться от чувства, что ни за что его не удержу! А может, мне ладонь жидким клеем намазать?

К великому счастью, на сцене Чэн Фэнтай выступил без грубых ошибок, не считая некой деревянности его движений.

Вся труппа «Шуйюнь» прибежала к занавесу поглядеть на него, пересмеиваясь и не забывая показать пальцем. Шицзю тихонько проговорила:

– Вот теперь я поняла, отчего хозяин так настаивал, чтобы второй господин вышел на сцену!

Остальные так и не поняли причины, и Шицзю, указав на Чэн Фэнтая, сказала со смехом:

– Да ведь это князь Ци во плоти!

Было у князя Ци странное пристрастие: он обожал выходить статистом на спектаклях Нин Цзюлана. Нарядившись дворцовым евнухом, князь Ци выкрикивал всего одну фразу: «Матушка-императрица прибыла», после чего возвращался за кулисы курить. Это было одно из чудес «грушевого сада» тех времен.

Когда Чэн Фэнтай оказался на сцене, ноги его сделались ватными, хотя он не боялся осрамиться или быть узнанным. Пугала его лишь мысль, что он может выронить реквизит или шагнуть не туда. Если он испортит Шан Сижую пьесу, то по возвращении со сцены тот спуску ему не даст. Не то чтобы его никогда не били, но получить тумаков на глазах всей честной компании значило напрочь лишиться лица! Чэн Фэнтай сошел со сцены и, сам почувствовав, что выступил недурно, проговорил с неизменным самодовольством:

– Ну как вам, Шан-лаобань? Вот что значит золото к золоту, а яшма к яшме, я провел подле вас столько времени, что частичка вашей божественной энергии перешла и ко мне! Чем я хуже статистов в костюмах, расшитых драконами?!

Лишившийся терпения Шан Сижуй отделался от него небрежной похвалой:

– Хорош, хорош, ты самый способный из всех!

Рядом стояли Ян Баоли и прочие актеры, они бросились наперебой осыпать Чэн Фэнтая льстивыми словами, и тот расцвел в улыбке, точно цветы по весне. Ужасно довольный собой, Чэн Фэнтай добавил:

– Выйдя сегодня на сцену, я осознал, что вполне могу прокормиться игрой в театре. Если и впредь людей будет недоставать, зови меня, ладно?

И снова Шан Сижуй отмахнулся от него:

– Позову тебя, ну конечно, позову, властелин драконьих халатов.

Чэн Фэнтай обернулся к Шан Сижую, раскинул руки по сторонам и вскинул подбородок, встав в позу распятого Христа. Шан Сижуй ничего не понял. Чэн Фэнтай сказал:

– Помоги мне переодеться!

С кривой усмешкой Шан Сижуй указал пальцем на Ян Баоли:

– Вы, подойдите и снимите с него одежды.

Разве мог Чэн Фэнтай воспользоваться помощью других? Со вздохом он проговорил:

– Шан-лаобань ужасно бесчувственный, всякий раз так: когда нужен тебе кто-то, так слова твои слаще меда, а как надобность в человеке отпала, ты поворачиваешься к нему спиной, обещанного не выполняешь.

Кто-то из актеров, посмеиваясь, проговорил в шутку: