Шуй Жу Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 3)
Чэн Фэнтай поманил его:
– Братец обезьяна, подойди.
Дашэн засмеялся:
– Ой-ой, второй господин, ну вы что, зовите меня просто старина Сунь, все же я не фамилию Хоу[4] ношу!
Чэн Фэнтай протянул ему сигарету и дал прикурить, Дашэн сделал глубокую затяжку. Чэн Фэнтай сказал:
– Мне сразу не понравилась ваша привычка барабанить в двери уборной, как-нибудь поговорю об этом с вашим хозяином. Театральная труппа, а даже помочиться спокойно не дают, подгоняют вечно, будто мы на японской прядильной фабрике!
Дашэн воскликнул:
– Так это правило наш хозяин и установил, второй господин, вы просто не знаете, что за ним стоит.
Чэн Фэнтай показал всем видом, что желал бы услышать подробности, и Дашэн затрещал, точно радиоприемник, рассказ так и полился из его уст. Выяснилось, что хоть изначально мужские и женские уборные находились в разных местах, но Шан Сижуй и прочие актеры амплуа дань частенько разгуливали за кулисами в белоснежных нижних халатах, защищавших театральные костюмы от пота и обнажавших шею. Когда Шан Сижуй наряжался в сценический образ, от него сложно было отвести взор: белоснежная кожа, большие глаза, лицо точно тыквенная семечка. Кое-кто из молоденьких, неопытных еще шисюнов с шиди глядели на него во все глаза, с каждым днем подобное случалось все чаще.
– А как-то раз их за этим делом и застали, в общем, подслушали и донесли. Наш хозяин пришел в неописуемую ярость! – Дашэн цокнул, его по-прежнему охватывал ужас при одном воспоминании о том деле. – Хозяин ведь человек горячий! Тц! Это сейчас он, пообщавшись с уважаемыми людьми Бэйпина, отточил свой нрав, стал благовоспитаннее. Что же раньше творилось, ох, второй господин, вы наверняка подобного не видали!
Чэн Фэнтай подумал про себя: «Это я-то не видал?»
– Хозяин тогда выволок их наружу и, не глядя, кто шисюн, а кто шиди, задал им знатную взбучку, поколотил, точно псов, а закончив, стянул с них штаны!
Раскрыв в изумлении рот, Чэн Фэнтай выпустил струйку сигаретного дыма.
– Ну и дикость!
– С той поры мы в труппе «Шуйюнь» и установили следующее правило: до актрис нам дела нет, а вот за тем, как актеры справляют нужду, обязательно кто-нибудь да присматривает, чтобы те не отвлекались на всяческие непотребства. – Тут Дашэн заметил, что одна из дверей больно долго оставалась закрытой, подошел и пнул по ней что было мочи, не забывая браниться: – Как повыламываю сейчас все двери, вот тогда-то вы и возьметесь за ум! А ну выметайтесь!
Все происходящее показалось Чэн Фэнтаю до нелепости потешным, и он лишь покачал головой: уму непостижимо, что здесь творится! Он хотел было бросить пару шутливых фраз, выудить из Дашэна еще какую-нибудь причудливую историю о «грушевом саде», как в уборную ворвался Ян Баоли, крича в испуге:
– Второй господин! Второй господин, скорее за мной! Кто-то срезал жемчужины с костюма хозяина, ему выходить сейчас на сцену, а он остался без платья, требует крови!
Дашэн ужасно перепугался:
– Вот и наговорили! Второй господин, срочно бежим тушить пожар!
Ян Баоли чуть ли не толкал Чэн Фэнтая в спину всю дорогу, не успели они добежать до закулисья, как услышали рев Шан Сижуя, сотрясающий небеса. Тот кричал:
– Сегодня же все выкупишь! Или собирай свои пожитки и катись из труппы! За то, что хозяину труппы срываешь представление, ты заслуживаешь смерти!
Управляющий Гу, по лбу которого стекали капельки пота, подошел к ним быстрым шагом, от волнения у него перехватило дыхание.
– Что случилось? Что происходит! Все ждут спектакля! Да это же просто катастрофа!
Толкнув двери, Чэн Фэнтай вошел в гримерку. На полу валялся алый театральный костюм с напрочь срезанными жемчужными кисточками, а Шан Сижуй с шисюном стояли друг напротив друга, готовые ринуться в бой. Впрочем, видно, бой между ними уже состоялся: одежда и волосы в полном беспорядке, в уголке рта у шисюна виднелась кровь, а у Шан Сижуя разорвано платье. Сяо Лай всем телом прильнула к Шан Сижую, обхватив его крепко-крепко, так, что тот превратился в тыкву-горлянку, что вешают на пояс, не в силах шевельнуться. Шиди дал пощечину шисюну – как можно это стерпеть? Указывая на Шан Сижуя пальцем, тот стоял с высоко вскинутой головой, не забывая браниться:
– Шан Сань-эр! Я называл тебя хозяином, чтобы оставить тебе капельку достоинства. А ты небось и посчитал это за правду! В тот год, когда Цзян Мэнпин отдала тебе труппу, во что ты ее превратил? Разве «Шуйюнь» не развалилась до сих пор лишь благодаря нам?! Что, мне уже и свое забрать нельзя? Не дорос ты меня прогонять!
В тот год Шан Сижуй взял на себя управление труппой «Шуйюнь» исключительно из упрямства, и никто не осмелился бы сказать, что упрямство это было напрасным. Слова шисюна подлили масла в и так пылающее пламя. Шан Сижуй вдруг толкнул Сяо Лай на пол и стремглав бросился на шисюна. В пылу драки у шисюна из-за пазухи выпал горшочек для сверчков, в котором сидел непобедимый Железноголовый генерал. Позабыв о драке, шисюн бросился его поднимать, но рассвирепевший Шан Сижуй опередил его и пнул горшочек. От пинка у того слетела крышка, сверчок выпрыгнул и исчез из виду. Шисюн мучительно взвыл, да и у окружающих перехватило дыхание – необходимо понимать, что азартные игры[5] совершенно подчинили себе этого шисюна, а не то он не стал бы так рисковать и портить костюм Шан Сижуя.
Шисюн тихонько зарычал от боли, глаза его налились кровью.
– Ты, дурень, как у тебя наглости хватает! Да я в труппе «Шуйюнь» самый совестливый! Кто угодно крадет больше меня! Если хватит у тебя терпения, проверь всех одного за другим! Жене твоей надуло от другого, так ты и опомнился, не поздно ли?
От этих слов прочие шисюны и шицзе изменились в лице. Юань Лань тотчас поспешила отвлечь Шан Сижуя:
– Шисюн, а ну-ка успокойся и извинись перед хозяином! Что за чушь ты наговорил тут? Труппа «Шуйюнь» держится на том, кто делает ей кассу, ты разве не знаешь, сколько весит вывеска с именем Шан-лаобаня?
Никто не поддержал ее, все боялись, что вот-вот и их уличат в кражах. Шисюн твердо уяснил непреложный закон: всех не переловишь, а сломанную руку можно спрятать в рукаве. Однако Шан Сижуй был не из тех, кто придерживается законов и правил, грудь его тяжело вздымалась, однако разум прояснился; он подозвал управляющего Гу и отдал ему распоряжение:
– Сегодняшний спектакль отменяется, на сцену я сейчас не выйду. А зрителям верните по два юаня и попросите, чтобы пришли в другой день.
Хоть управляющий Гу и согласился на словах, взглядом он тайком испросил мнения Чэн Фэнтая. Он надеялся, что тот спасет положение, но как человек, не терпящий несправедливости, Чэн Фэнтай давно уже ожидал чего-то подобного и лишь кивнул управляющему Гу подбородком – тому пришлось удалиться.
Когда посторонние покинули гримерку, Шан Сижуй снял с себя порванный нижний халат да так и встал, обнаженный до пояса, подбоченившись. Сегодня на нем были украшения для головы и нежно-розовый грим, однако в сочетании с мощными мышцами и крепким телом это сделало из него колдунью с чужой головой из «Повестей о странном из кабинета Ляо», он навевал какой-то сверхъестественный ужас. Тяжело дыша, он огляделся. На самом деле Шан Сижуй вовсе не такой дурак, как им казалось. О том, что шисюны с шицзе подворовывают, Шан Сижуй прекрасно знал, его это просто не заботило. Если уж посторонним он великодушно давал в долг, что тут говорить о соучениках и сослуживцах! Но вот принимать его за дурака, да еще обозвать прилюдно – этого он допустить не мог, и у него была гордость! Шан Сижуй бросил наконец всего два слова:
– Проверить счета!
Лицо Чэн Фэнтая осветила радость.
Для коммерсантов и хозяев лавок сводить счета в начале и конце месяца – дело привычное, но вот в театральных труппах бухгалтерские книги не трогали веками, а при проверке обнаруживалось, что слой пыли на них скопился толще, чем сами книги. Созвали всех актеров, кто брал отпуск, у счетовода то ли от жары, то ли от страха со лба стекал пот. Нынешнего Шан Сижуя одурачить уже не выйдет – он обзавелся помощником. Чэн Фэнтай снял пиджак, оставшись в одной рубашке, закатал повыше рукава и с сигаретой в зубах принялся сверять одну запись за другой. Хранилище труппы «Шуйюнь» тоже открыли, записи сверялись с вещами оттуда – и все равно ничего не сходилось, хоть три раза ты сверь и еще раз допроси всех. Шан Сижуй так и разгуливал за кулисами голый по пояс, язык у него был не очень-то подвешен, и когда что-то его раздражало, он не мог выпустить пар, ругнувшись от души. Вот почему глаза его сверкали гневом, лицо исказилось в ярости, он то и дело оглядывал всех. Жилы на руках вздулись, казалось, вот-вот они порвутся от напряжения, вид у него был такой, словно он прямо сейчас на кого-нибудь набросится – в общем, его грозный облик ужасал. Кто запинался и говорил несвязно, того он обходил со спины и бил под коленку, от удара те падали на пол, а он еще сверху и дощечкой их охаживал по спине. Человек что насекомое, рожденное страдать: пока не побьешь, ничего путного из него не выйдет. Хватало трех ударов, чтобы актер сознавался во всем. С древнейших времен и поныне театральные труппы оставались вне закона, там действовал самосуд. Шан Сижуй редко давал волю рукам, поскольку если уж он и брался за дело, то так просто никто от него не уходил, он и погубить мог.