Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 92)

Но тут вмешался доктор Фан:

– Барышня, неизвестно еще, не расшибся ли он при падении, сейчас лучше его не трогать, а понаблюдать какое-то время.

Одного взгляда на Шан Сижуя было достаточно, чтобы понять, что он серьезно пострадал: дыхание поверхностное, лицо землистого цвета. Фань Лань распорядился устроить Шан Сижуя в комнате для гостей, а Чэн Мэйсинь шепнула второй госпоже:

– Плохо дело, теперь мы от него не избавимся.

Лицо второй госпожи полнилось тревогой.

Шан Сижуй проспал больше суток, сказалось нервное напряжение, от усталости он порвался, точно струна. Когда он очнулся, в комнате полыхало алое зарево, как будто он вновь лежал в тереме, выстроенном из красного дерева, на берегу реки Циньхуай, вот только воздух был сухим и ледяным, никакой прибрежной румянящей влажности. Шан Сижуй открыл рот – горло обожгло болью, губы потрескались, а мочевой пузырь чуть ли не разрывало, оказывается, пока он лежал без сознания, доктор Фан и ему поставил две капельницы. Шан Сижуй с трудом поднялся и озирался в поисках ночного горшка, чтобы помочиться, и вдруг услышал, как вошла Сяо Лай. Она принесла горячую воду, чтобы ошпарить чайные чашки, а увидев Шан Сижуя, проговорила с улыбкой:

– Братец Жуй тоже очнулся!

В голове у Шан Сижуя еще стоял туман, и этого «тоже» он не понял, а Сяо Лай продолжала:

– Неудивительно, что старый монах из храма Цинъюань заплатил целое состояние, чтобы ты прочитал им нараспев каноны, братец Жуй! Ты в самом деле обладаешь волшебной силой – второй господин Чэн и впрямь очнулся!

У Шан Сижуя аж дыхание перехватило, лишившись дара речи, он вздрогнул, и горячая моча залила ему все руки.

Чэн Фэнтай пришел в себя на полдня раньше Шан Сижуя. Все в семье Чэн кипело от радости: развесили красные фонари, точно уже наступил Новый год, приготовили множество праздничных кушаний и наградили прислугу. Как доктор Фан и предполагал, всех почестей удостоилась мамушка Линь, эта старая ведьма. Никто из семьи Чэн не признавал, что подействовало лечение доктора Фана или медикаменты, переданные Сакатой, Чэн Фэнтай ведь очнулся всего через два дня после призыва души, не раньше и не позже, что это, как не доказательство беспредельной силы колдовства? Вторая госпожа подарила доктору Фану и всем медсестрам по красному конверту с деньгами, но самая крупная сумма отошла в храм как подношение Будде. На это доктор Фан нисколько не рассердился, но теперь, когда мамушка Линь посмела оспаривать его назначения, он больше не мог здесь оставаться и после визита Чэн Мэйсинь к брату вместе с ней вернулся в поместье Цао.

Врачи и медсестры враз исчезли из комнаты Чэн Фэнтая, прихватив с собой медицинское оборудование, и там стало пусто и безмолвно. Шан Сижуй незаметно подошел к окну, заглянул внутрь и увидел, как вторая госпожа сидит на краю кровати и, склонившись к Чэн Фэнтаю, кормит его жидкой кашей, а рядом собрались дети. Кормилица держала на руках Фэнъи и угукала ей, чтобы девочка заговорила с отцом. Положив руку на головку третьего барчука, Чэн Фэнтай с трудом глотал кашу, вид у него, как и полагалось человеку, идущему на поправку после тяжелой болезни, был изможденный и растерянный, он напоминал выстиранный добела носовой платок – такой же размякший и теплый.

Вторая госпожа проговорила:

– Вот и замечательно, как хорошо, что ты очнулся, пару дней попьешь жидкого, а как сможешь есть твердую пищу, там и на ноги вскоре встанешь.

А третий барчук добавил:

– Папе нужно кушать, а не только воду пить, это рыбы одной водой обходятся.

Чэн Фэнтай потрепал его по волосам и улыбнулся. Стоявший около дома Шан Сижуй улыбнулся вслед за ним. Комната полнилась ласковыми, задушевными разговорами, Шан Сижуй постоял немного и ушел.

Цзян Мэнпин все еще отдыхала свой месяц после родов, и ей неудобно было пойти навестить Чэн Фэнтая, но общее счастье коснулось и ее, она пела колыбельные сыну и дочке, полулежа на кровати, – мать с детьми наслаждались радостным единением. Вдруг за занавеской спальни ясно показалась мужская тень, Цзян Мэнпин приподнялась на кровати, чтобы разглядеть, кто это подошел, но тень тут же исчезла. Она, кажется, догадалась, кто это был, но сама себе не поверила, поспешила надеть туфли и выйти посмотреть, однако увидела лишь стремительно удаляющийся силуэт Шан Сижуя, а за ним трусцой бежала Сяо Лай. Цзян Мэнпин хотела было окликнуть его: «Малыш Си-эр!» – но не успела издать ни звука, как он пропал за углом.

Шан Сижуй с Сяо Лай обошли усадьбу семьи Чэн, мимо них непрестанно сновали молоденькие служанки, работники и мамушки, но никто не приветствовал их и не заговорил с ними, все обходили стороной, как будто вовсе не замечали. Шан Сижуй еще острее ощутил, что попал в сон, и в этом сладостном, расцвеченном алыми водными бликами сне второй господин и правда ожил. Не задерживаясь, он покинул красное свечение, туманом нависшее над усадьбой, и дошел до пруда, на поверхности которого сияла осенняя луна, напоминавшая яшмовое блюдо, прохладный ветер овевал чистотой, белизна лунного света и ночная тьма – этот двухцветный мир – вернули его в реальность. Шан Сижуй присел на корточки, зачерпнул холодной воды из пруда и плеснул себе в лицо, затем сделал большой глоток, запрокинул голову, прополоскал рот и сплюнул прямо на берег. Рыбы, подумав, что их пришли кормить, почуяв волнение воды, забили хвостами и бросились врассыпную.

Заметив поведение Шан Сижуя – столь же невоспитанно и грубо он вел себя в детстве, когда еще не перешел в амплуа дань, Сяо Лай спросила:

– Братец Жуй, второй господин Чэн ведь очнулся, ты почему не рад?

Весь мокрый, Шан Сижуй буркнул:

– Рад.

Подолом он вытер лицо и руки и пошел прямиком к главным воротам. Сяо Лай это казалось ужасно странным: Шан Сижуй и на небеса поднялся, и в ад опустился, вывернул наизнанку душу и вырвал себе печень, и все это ради того, чтобы Чэн Фэнтай пришел в себя. А теперь, когда тот насилу очнулся, Шан Сижуй не бросился к нему, чтобы воссоединиться, а, напротив, собрался уходить. Что же это творится, в конце-то концов? Она крикнула Шан Сижую:

– Братец Жуй! Куда это ты?

Шан Сижуй ответил:

– Возвращаюсь домой, надо принять пилюлю для горла!

Когда он пришел, многие кинулись к нему, а когда уходил, никому и в голову не пришло его остановить, словно такого человека не существовало вовсе.

Две недели спустя Чэн Фэнтай встал с кровати и начал потихоньку двигаться, он окончательно охромел и при ходьбе ковылял, что выглядело довольно потешно. Из-за того, что Чэн Фэнтай столько времени провел в постели, тело его несколько одеревенело, ум потерял прежнюю живость, да и речь сделалась нечеткой. Он помнил только, что Цао Гуйсю – сукин сын, но когда пытался восстановить в памяти детали случившегося, голова раскалывалась – для восстановления требовалось время. Родственники и друзья навещали его по очереди, и если поначалу не осмеливались его волновать, то спустя несколько визитов Фань Лянь уже в открытую начал звать его хромоножкой, приговаривая:

– Прежде ты и так и эдак смеялся над хромым Цзинем, а теперь сам охромел, ну и как твои впечатления? Вот оно – возмездие!

Чэн Фэнтай схватился за трость, собираясь переломать Фань Ляню ноги:

– А ты сам попробуй!

Шэн Цзыцин, стоявшая позади Фань Ляня, ударила его кулаком по спине, укоряя за неуместные слова:

– То, что ногу сохранили, уже хорошо! Доктор Фан сказал, что со временем нога восстановится!

Кроме Фань Ланя явился и Сюэ Цяньшань. Когда он вошел в спальню, Чэн Фэнтай как раз полулежал на кровати и учил Фэнъи говорить. Поскольку он не особо-то и уважал Сюэ Цяньшаня, то не стал одеваться, чтобы встретить гостя. А Сюэ Цяньшань не принял его небрежность близко к сердцу, сел и, наблюдая за этой картиной, подумал: такой изнеженный и слабый, ребенка еще нянчит, как будто месяц после родов сидит. Его отношение к Чэн Фэнтаю переменилось на несколько насмешливое, Сюэ Цяньшань положил руку на больную ногу Чэн Фэнтая, похлопал легонько и собрался уже поведать занимательные истории, приключившиеся, когда Чэн Фэнтай впал в кому, но вторая госпожа, сославшись на то, что больной еще не оправился, ни на шаг не отходила от гостя Сюэ Цяньшань ничего не смог рассказать, посидев немного, он вручил подарки и ушел. В семье Чэн запрещено было упоминать имя Шан Сижуя, ну а Фань Лянь и прочая родня, боясь обидеть вторую госпожу, тоже не говорили о нем. Несмотря на переполох, что Шан Сижуй поднял в усадьбе, Чэн Фэнтай до сих пор ни сном ни духом не ведал о нем. Поправляя здоровье, он не выходил из дома, а Шан Сижуй, занятый тем, что лечил голос и готовил новую пьесу, тоже не показывался на людях. Так они и жили в тишине и безмолвии. Как-то раз после обеда, когда рядом никого не было, Чэн Фэнтай позвонил Шан Сижую и сказал:

– Господин Тянь на связи? Это Чэн Фэнтай.

Долгое время на том конце провода молчали, и наконец тихим голосом выдохнули:

– Второй господин?

Чэн Фэнтай нахмурился:

– Что у тебя с голосом?

Шан Сижуй ответил:

– Соленого переел.

И опять наступило долгое молчание.

Чэн Фэнтай даже заподозрил, не прервалась ли связь, и крикнул:

– Шан-лаобань?

А ему в ответ:

– Эй! Второй господин!

Складка меж бровей у Чэн Фэнтая разгладилась, ему показалось, что голос Шан Сижуя уже звучит получше. Прислонившись к дверному косяку, он спросил: