Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 94)

Чэн Фэнтай ответил:

– Боюсь, не успею и пары глотков сделать, как придется уже уходить.

Пока они говорили, за кулисами начали готовиться к спектаклю, и гостям пора было удалиться. Все суетились, сновали вокруг них, точно передвижной цветастый занавес, оттенявший неподвижность и безмолвие этих двоих. Чэн Фэнтай протянул вдруг руку, желая коснуться лица Шан Сижуя, но тот нанес уже грим, одно прикосновение – и он все испортит, так что Чэн Фэнтай взял его за руки. Руки эти, с длинными тонкими пальцами, выглядели не в пример изящными, но стоило Чэн Фэнтаю сжать их в своих, и он почувствовал твердые костяшки, а также нащупал еще кое-что, впившееся ему в ладонь. Опустив взгляд, он увидел кольцо с крупным бриллиантом, которое подарил Шан Сижую много лет назад. Проведя пальцами по кольцу, Чэн Фэнтай сказал:

– Шан-лаобань, пойте как следует, а я пойду!

В глазах Шан Сижуя, огромных и блестящих, не отражалось никаких чувств. Чэн Фэнтай знал, что перед выходом на сцену Шан Сижуй всегда пребывает в таком состоянии, точно душа его уже покинула тело. Он еще раз напоследок сжал его руку, собрался уже отпустить его, как Шан Сижуй крепко схватил его за запястье в ответ!

У Чэн Фэнтая сердце едва не выпрыгнуло из груди:

– Шан-лаобань?

Шан Сижуй внимательно следил за ним с бесстрастным выражением лица, продолжая удерживать за руку, и лишь спустя долгое время наконец отпустил. Сердце Чэн Фэнтая потихоньку вернулось на прежнее место, он надел шляпу и вышел.

В театре все стихло, из-за глухоты Шан Сижуя зрителям пришлось разом отказаться от всех привычек, что они воспитали в себе за годы любви к искусству. Чэн Фэнтай сидел в ложе, выпрямив спину, на столе перед ним стоял прекрасный чай, который Шан Сижуй приказал заварить для особенного гостя, и его обволакивала ласковая подрагивающая тишина. Поднялся занавес, на сцену вышла Сяо Фэнсянь, и хотя она была всего лишь женщиной, которой тяжело выжить в этом презренном мире, ей были присущи пылкий нрав и чувство справедливости, и именно благодаря нраву и справедливости она и встретила своего генерала Сунпо.

Шан Сижуй мелкими шажками подошел к окну и, поглядывая из-за веера на Цай Э, пропел следующие строки:

С печалью на лице красавец поднимается ко мне, Но стоит улыбнуться, и тревога вмиг его покинет, Как ветерок, что, сосны навестив, покажется с луной младой в окне.

Он медленно опустил веер, открывая прекрасное лицо. Цай Э полюбил Сяо Фэнсянь с первого взгляда, запел в ответ:

Ночь глубока, повсюду аромат цветов, и тускл лунный свет, Вдруг вижу белое лицо и одинокий силуэт, Стоит она, задумавшись глубоко, И в этом мире ветреных утех есть место чистой красоте.

Чэн Фэнтай смотрел на Шан Сижуя, и взор его застлала влажная дымка, но вовсе не от печали скорой разлуки, а, напротив, от радости. Каким ослепительно прекрасным казался Шан Сижуй, стоящий на сцене, цветы распускаются из грязи, а по небу плывут благовещие облака – все так, как и должно, гармонично и безмятежно. На сцене притворство Сяо Фэнсянь и Цай Э обернулось правдой, между ними зародились искренние чувства, и Чэн Фэнтай так засмотрелся, что не заметил, как прошла большая часть пьесы, он никак не мог уйти, но тут и герои очутились уже на пороге разлуки – Цай Э, держа Сяо Фэнсянь за руку, проговорил:

О, сколько мудрости и остроты в тебе, И камень, что застыл в груди моей, не сдвинуть с места, Растратив на любовную тоску все железо мира, Заполучил я наслажденья краткий миг, Любуюсь красотой твоей…

Сяо Фэнсянь ответила ему:

Цветет бегония у крыши терема, и ветер по весне трепещет лепестки, Откуда было знать нам, что сведет судьба нас в этом мире? Чудесной ночью мы глядим на лунный свет, что дарит отблеск чистоты, Но кто мне скажет, свидимся ль еще мы?

Чэн Фэнтай повторил эти строки, точно пробуя их на вкус, и вдруг оцепенел. Лао Гэ наклонился к нему и шепотом поторопил:

– Второй господин, идемте, поезд никого ждать не будет!

Чэн Фэнтай очнулся, со вздохом опустил голову:

– Идем, идем.

Опираясь на трость, он не оглядываясь спустился по лестнице, и хоть зритель уходил, пьеса еще продолжалась. Впрочем, он не желал смотреть сцену прощания Сяо Фэнсянь и Цай Э, хватит с него мучений на сегодня. Сейчас в его ушах звучал лишь нежное пение Шан Сижуя, так пусть под это пение он и уйдет! Так будет лучше.

Стоящий в ложе чай еще хранил тепло, но человек был уже далеко. Шан Сижуй с головой ушел в оперу, стремительно надвигалась заключительная ее ария, и вновь прозвучали слова Сяо Фэнсянь:

Довольно ниточки любви, чтобы сковать все тело. В час неги расстаться мы с тобой не смеем. Вина налив до края, выпью на прощанье, Лишь удержи ты на плечах куски расколотого края. Ах, генерал…

Пропев эти строки, Шан Сижуй почему-то вдруг замолчал, это не была кульминация пьесы, но, памятуя о событиях прошлого, Ли Цяосун приготовился, дал музыкантам знак, чтобы те отбили несколько тактов по деревянным пластинкам, а сам вновь заиграл саньбань, свободное вступление.

Шан Сижуй повторил еще раз:

Ах, генерал! Ты береги отныне в битве свое тело, Столетняя разлука разом налетела.

Пропев эту строчку, Шан Сижуй поверх безбрежного моря людских голов всмотрелся вдаль, туда, где сиял свет, где пустела ложа.

Процесс переезда семьи Чэн выглядел величественно, им пришлось забронировать два багажных вагона, и даже за вычетом четвертой наложницы и множества слуг людей по-прежнему оставалось слишком много, детей или несли на руках кормилицы, или вели слуги. Чэн Фэнтай лично всех пересчитал, в одной руке сжимая карманные часы, а другой выковыривая ириски изо рта третьего барчука. Он проговорил сердито:

– Когда поезд тронется, может сильно трясти, вдруг ребенок подавится!

И вновь бросил взгляд на часы, с того момента, как они разместились в вагоне, он посмотрел на них уже сотню раз.

Вторая госпожа, держа на коленях Фэнъи, покосилась на него:

– Что ты как неприкаянный? Ждешь кого-то?

Чэн Фэнтай со щелчком захлопнул крышку часов и переспросил:

– А? Да нет, я за временем до отправления слежу.

Вторая госпожа усмехнулась, но раскрывать его лукавство не стала. В семье Чэн хватало и людей, и забот, двумя днями ранее они устроили для родных и друзей прощальный ужин, условившись, что в день отъезда никто не явится их провожать, – боялись суматохи. Но ближайшая родня все же пришла, Чэн Мэйсинь с Фань Лянем стояли на перроне, Фань Лянь посылал Фэнъи воздушные поцелуи, а вторая госпожа, заметив это, помахала ему из-за стекла крошечной ручкой Фэнъи.

Самым естественным образом Чэн Фэнтай выскользнул из вагона, похлопал Фань Ляня по спине и спросил с улыбкой:

– Как там невестка Пин с детьми, все хорошо?

Фань Лянь ответил:

– Все отлично! Раз уж поручил их мне, так не тревожься больше! Гарантирую, что передам их прямиком в руки Чан Чжисиня в целости и сохранности!

Чэн Мэйсинь ворвалась в разговор:

– А шурин в самом деле не страшится хлопот, с такой большой семьей, еще больше, чем у младшего брата, переезжать из Бэйпина в Чунцин! Даже вообразить боюсь, какая воцарится суета, сколько хлопот! От одной мысли страх берет!

Фань Лянь ответил:

– Я по горло сыт японцами, днями напролет шантажируют меня! Я им что, золотой прииск? Да ни один прииск такого не выдержит!

Чэн Фэнтай рассмеялся:

– Сестра просто не знает, он утомился уже кормить престарелых наложниц, вот и задумал извести их по дороге, а как доберутся до Чунцина, отыщет какое-нибудь кладбище и закопает их, раз потрудиться – и век не знать забот!