Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 31)

Никто в доме Шан Сижуя не был готов к внезапному возвращению Чэн Фэнтая: Сяо Лай помогала мамушке Чжао лепить пельмени, руки у них были по локоть в муке. Шан Сижуй же в домашнем халате нараспашку лежал на кушетке и дремал, а на груди у него сладко спала Фэнъи. Когда Чэн Фэнтай жил с ними, то каждый вечер до и после ужина играл с Фэнъи, точно по будильнику. Когда приходило время для забав, Фэнъи начинала скучать по папе, а затем и вовсе плакать, если с ней не играли. В доме, полном женщин разных возрастов, один лишь Шан Сижуй мог кое-как выдать себя за Чэн Фэнтая, только Фэнъи пискнет, как он самоотверженно мчится ей на помощь: погладить по головке, потрепать за щечки, растереть личико. И все же развлекать ребенка – работа не из легких, обычно все заканчивалось тем, что Шан Сижуй первым валился с ног от усталости, а поскольку он боялся придавить Фэнъи, то позволял одной руке свисать, совсем как на картине «Смерть Марата». Когда Чэн Фэнтай подошел ближе, он даже не шелохнулся.

Чэн Фэнтай бесшумно подхватил Фэнъи на ручки, однако маленькая соплячка оказалась из тех, кто, прельщенный новизной, забывает о старой дружбе. Всего несколько дней не видела родного батюшку и уже успела позабыть его! Обеими ручонками она ухватилась за грудь Шан Сижуя, не желая с ним расставаться, и зашевелила губками, ужасно недовольная. Чэн Фэнтай вручил украденного ребенка кормилице, а сам похлопал Шан Сижуя по лицу книгой. Открыв глаза и увидев перед собой Чэн Фэнтая, тот подпрыгнул и собрался уже броситься в драку:

– Ну ты и ублюдок! Посмел еще заявиться!

С каменным выражением лица Чэн Фэнтай перехватил его руку и без всяких шуток процедил:

– Подожди! Сейчас я буду тебя допрашивать! – Подтащив стул ближе, он уселся перед кроватью и, источая леденящий холод, швырнул Шан Сижую «Весеннее зерцало грушевого сада». – Почитай-ка!

Шан Сижуй стремительно поднял книгу, от его резкого движения в воздухе зашелестело, точно взметнулась зола в очаге.

– Это что еще за ерунда! Сплошные иероглифы, аж в глазах рябит! Не буду я это читать! – и отбросил книгу в угол, где она и осталась лежать, растрепавшись от броска.

Чэн Фэнтай недобро усмехнулся:

– Я и не разглядел всех талантов Шан-лаобаня, вы и в лекарствах, оказывается, знаток!

– Каких еще лекарствах? – оторопел Шан Сижуй.

Чэн Фэнтай с удовольствием пояснил:

– А ты и позабыл уже, какое лекарство послал главнокомандующему Чжану? Чуть до смерти человека не довел своей красотой!

Шан Сижуй так и застыл с вытаращенными глазами.

Еще до знакомства с Шан Сижуем за игрой в мацзян Чэн Фэнтай успел наслушаться о нем всяческих небылиц. Упоминался среди них и слух, якобы Шан Сижуй, забавы ради, послал главнокомандующему Чжану любовное зелье, от которого у того помутился рассудок. Командующий Цао воспользовался помешательством врага и разрушил стены города.

Шан Сижуй завизжал:

– Что за хрень ты повторяешь! У главнокомандующего Чжана в тот день случился приступ эпилепсии, я на лошади проскакал сорок ли, чтобы раздобыть для него лекарство – настоящее западное лекарство, один флакон стоил слиток золота! Он как его выпил, так и упал в обморок, даже от грохота пушек не очнулся, а командующий Цао вошел в город! А теперь снова я кругом виноват? – Лицо его сделалось суровым, босыми ногами он коснулся пола, сделал несколько шагов и поднял «Весеннее зерцало грушевого сада». Опустившись на корточки, принялся лихорадочно листать книгу:

– И о чем еще говорится в этой бесстыжей книжонке? Быть может, насочиняли что-то обо мне?

Изумленный услышанным, Чэн Фэнтай ляпнул не подумав:

– А разве нет?

В голову ему мигом прилетела книга, а за ней обрушился на него беспощадный град ударов.

– У того, кто это накарябал, собачий зад вместо лица, только и знают, что дерьмом плеваться во все стороны, и ты посмел в это поверить? Да лучше на месте тебя прибить! К чему тебе жизнь без мозгов?

Первое впечатление о ком-либо бывает трудно изменить, затем Чэн Фэнтаю попалась в руки эта книга, и он невольно принял все написанное в ней за чистую монету. Откуда ему знать, что за случившимся тогда в городе скрывалась совершенно другая история! И все же вокруг Шан Сижуя вились всевозможные слухи да сплетни, на улицах жизнь его обсуждают с такой горячностью и столь убедительно, будто сами были свидетелями происходящего. Если даже Чэн Фэнтая смогли обдурить этими домыслами, кто способен сохранить трезвость рассудка, не принимая все услышанное на веру?

Нрав у Шан Сижуя был что у дитя малого, причем совершенно бесхитростного. Он не терпел несправедливых обвинений и, преисполненный ненависти, как следует отходил Чэн Фэнтая, после чего затряс книгой в воздухе, точно знаменем:

– Читай-читай! А молодой господин послушает, какие еще небылицы они напридумывали!

Чэн Фэнтай и сам понимал, что неправ, он не просто позволил ложным слухам себя одурачить, но и явился к владыке театрального мира и принялся сводить с ним счеты. Взывать к справедливости у Чэн Фэнтая не хватило духу, так что, излив с тяжелым вздохом все, что накипело, он начал зачитывать Шан Сижую сплетни о его же жизни. Разумеется, не все в книге выдумка, лишь малая часть. Намного больше в ней путаницы и преувеличений, причем описанных столь живо, точно автор наблюдал все происходящее своими глазами. Но больше всего читателя поражали многочисленные «сударь Шан призадумался», «сударь Шан поразмыслил», «убедившись, что вокруг ни души, сударь Шан пустил в ход все известные ему приемы любовного искусства». Вопрос, имелась ли совесть у автора, проникшего в тайные мысли оставшегося в одиночестве сударя Шана, оставался открытым. От подобного бесстыдства у Шан Сижуя аж живот прихватило, он лежал подле Чэн Фэнтая и беспомощно хватал ртом воздух, словно пойманная рыба, что бьет плавниками на берегу:

– Ох… Довели меня! Довели все-таки!

Шан Сижуй представал в книге хитроумным интриганом, эдаким злобным духом, баламутящим море людских страстей. Сам он, разумеется, в корне был с этим не согласен! А вот Чэн Фэнтай, напротив, нашел занятным этого не похожего на сударя Шана книжного героя, что плохого в том, чтобы посмеяться над его похождениями! Впрочем, смеялся он недолго – ровно до тех пор, пока сам не объявился на страницах романа: последняя сволочь, обманом выманивший у жены приданое, продавший старшую сестру милитаристам и прославившийся своими любовными похождениями на десять ли вокруг. С Шан Сижуем они и вовсе образовали парочку похлеще Сымэнь Цина и Пань Цзиньлянь[61]: два сапога пара, они оказались достойными противниками друг другу, что наперегонки бегали за юбками днями и ночами напролет. Как-то раз сударь Шан играл урожденную Цзоу[62], так они с Чэн Фэнтаем разнесли всю гримерку перед выступлением, а на сцену Шан Сижуй и вовсе вышел без нижнего белья, успел только в спешке надеть театральный костюм. Вот она, парочка безумцев, напрочь лишившихся человеческого облика!

Дальше Чэн Фэнтай читать не стал, а, оттолкнув Шан Сижуя, отправился звонить кому-то по телефону. Голос его не предвещал ничего хорошего:

– …верно. Проверь-ка, чьих это рук дело. Нет, трогать пока не нужно, просто понаблюдай… Нет уж, так легко он не отделается! На своих двоих ему от нас не уйти!

Прежде, когда поклонники Шан Сижуя бросались в словесные баталии отстаивать его честь, он никогда не вставал у них на пути. Однако только речь заходила о реальном вреде недругу, как Шан Сижуй мигом пресекал подобное на корню, полагая, что в перебранке нельзя доходить до членовредительства. И все же этот случай стал исключением: за ложь, сорвавшуюся с языка так легко, переломанные ноги – справедливое возмездие! Вот почему он свирепо воззрился на книгу и останавливать Чэн Фэнтая не стал.

Всласть наругавшись, они лежали бок о бок на кровати. Чэн Фэнтай подложил руку под голову и, тяжело вздохнув, проговорил:

– Прежде мне казалось, что деньги вам даются проще простого: обучись театральному искусству, пострадай пару лет и всю жизнь живи себе спокойно. И серебра заработаешь, и прославишься на всю Поднебесную. Сегодня же я понял, что зрители, покупая театральный билет за шесть юаней, три юаня платят тебе за искусство, а на оставшиеся три делают из тебя мишень для своих шуточек и грязи!

Шан Сижуй глядел в потолок.

– Всегда найдется тот, кто проедет на твоем горбу. Раньше наговаривали на Цзюлана, и в выражениях похлеще. Князь Ци хоть и бросал клеветников в тюрьму, рты им это не заткнуло, а народ продолжал верить наговорам! – Шан Сижуй смежил веки и пробормотал себе под нос: – Люди считают, что актеры – представители низкой профессии, так, может, в этом низость нашего ремесла и заключается? Вот будь на нашем месте какой-нибудь извозчик или торговец из простого народа, если он услышит про себя подобные бредни, даже разбираться не станет, вцепится в обидчика да поколотит от души. Мы же, как назло, выступаем на сцене, нас все знают в лицо – зато мы никого не знаем. А возьмешься спорить, ничем это не поможет, даже если ты прав, все равно люди сойдутся на том, что ты притесняешь других, злоупотребляя своим положением. Ни доброго имени, ни достоинства – ничего мы сохранить не в силах!

От этих слов у Чэн Фэнтая сердце рвалось на части.