Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 30)

Автомобиль подъехал к воротам резиденции Чэн. Чэн Фэнтай, еще раз извинившись перед князем Ци, собрался было выйти из салона, как вдруг тот его окликнул и приказал своему телохранителю:

– Отдайте-ка второму господину книгу, которую Цзюлан читал перед сном.

Телохранитель подал Чэн Фэнтаю книгу, на обложке которой значилось: «Весеннее зерцало грушевого сада». Князь Ци высунулся в окно, указал подбородком на книгу и со смехом произнес:

– Почтенный Жуй больше всего на свете терпеть не может книги без картинок, пусть второй господин прочитает и перескажет ему потом, откуда в «грушевом саду» взялись колючки и что с ними надобно делать.

Чэн Фэнтай с легкой улыбкой принял книгу, взвесил ее на ладони, но по возвращении домой ему так и не представилась возможность ее прочитать. Вторая госпожа всячески избегала разговоров об их разладе, не спрашивала она ни о Фэнъи, ни о Чача-эр, словно ничего и не было. Зато о Сакате она выспросила все, от начала и до конца. Чэн Фэнтай был занят сочинением для нее всяческих небылиц и о книге, брошенной в изголовье кровати, забыл напрочь.

Шан Сижуй же тем временем смыл грим, убрал украшения для головы и попрощался с сослуживцами. Все это он проделал с каменным лицом. Ученики семьи Хоу тем более не осмелились пошутить или бросить что-то колкое, чтобы не задеть Шан Сижуя – боялись, как бы дело не дошло до всамделишной драки. Чэн Фэнтай уехал на машине, и Шан Сижуй, не проронив ни слова, резко повернулся и зашагал домой по обледенелой мостовой. От театра до Посольского квартала было четыре или пять ли пути – вот какого размаха достигла обида Шан Сижуя. Сяо Лай ничего говорить не стала, только взяла большой тюк с вещами и зашагала вслед за ним. Ахнув, Ню Байвэнь бросился вдогонку за Шан Сижуем, чтобы сказать ему несколько слов в утешение. Так они все шагали, пока Шан Сижуй вдруг не повернулся и не спросил его:

– Разве не все в театральном мире знают, что я не исполняю «Легенду о Белой Змее»?

Ню Байвэнь растерялся от его вопроса. Впервые Шан Сижуй прославился в амплуа дань, когда в Пинъяне вместе с Цзян Мэнпин исполнил «Легенду о Белой Змее». Однако после того громкого дела Шан Сижуй зарекся исполнять эту пьесу и до сегодняшнего дня оставался верен своей клятве. Об этом знали даже поклонники оперы и в шутку говорили о нем, что «дух театра духов не играет».

Шан Сижуй в оцепенении глядел себе под ноги, в лицо ему бил ледяной ветер, и, шмыгнув, он, как будто обиженно, проговорил:

– Все ведь знают, что я не играю «Белую Змею», и о том, что только что я исполнял «Бичевание принцессы», также всем известно. Старик Цзян выбрал «Собрание стихов», и мне осталась лишь «Битва за Цзиньшань». При этом японцы запретили исполнять пьесы о сопротивлении цзиньцам и разгроме государства Ляо. Ты скажи мне вот что, старик Цзян об этом знал?

Кто сказал, что Шан Сижуй глуп? Он просто презирал низменные уловки, сызмальства он приучился угадывать настроение других по мельчайшему движению бровей, а уж хитрости, распространенные в «грушевом саду», знал назубок. Опустив голову, Ню Байвэнь хранил молчание. Вот же совпадение: японцы выбрали именно сегодняшний вечер, чтобы послушать оперу, а еще большее совпадение, что в репертуаре, состоящем из четырех пьес, именно Шан Сижуй выбрал ту, в которой воспевалось сопротивление цзиньцам, точно ему выкопали яму, причем лопатой, принадлежащей ученикам семьи Хоу! Ню Байвэнь был человеком осмотрительным, он хоть давно уже имел подозрения, но вслух ничего не сказал. Теперь же, услышав их из уст Шан Сижуя, только вздохнул:

– И все равно доказательств никаких нет, придется эту обиду проглотить. Хорошо еще, до беды не дошло.

Поникнув, Шан Сижуй вздохнул вслед за ним:

– А ты видел лицо второго господина? Боюсь, это он проглотил обиду вместо меня, вот и отвел беду.

Обычно Шан Сижуй представал эдаким бесхитростным и наглым мальчишкой, редко когда его можно было увидеть тронутым за душу – вот как сейчас. Казалось, еще немного, и он заведет серьезную беседу по душам. Но в следующий миг Шан Сижуй остановил две рикши, притопнул и сказал Ню Байвэню:

– Пусть господин Ню скорее возвращается домой, у меня пальцы ног сейчас отвалятся! – Договорив, он как ни в чем не бывало сел на рикшу вместе с Сяо Лай и поехал, бросив Ню Байвэня в смятенных чувствах и с невысказанным на сердце.

Все последующие дни Чэн Фэнтаю казалось, что за ним следят японцы, дошло до того, что и в скользких типах, круживших вокруг дома Шана, он начал подозревать вовсе не журналистов. Увидев, что Чэн Фэнтай вернулся домой, вторая госпожа послала людей в особняк, чтобы те забрали Фэнъи, ну а Чэн Фэнтай и возражать не стал, сейчас он не в силах был растить ребенка. Что же до Шан Сижуя – тому вообще не нравились младенцы, плач Фэнъи его раздражал. Да и вообще, пусть для начала о себе позаботится, уже будет славно. Ко всеобщему удивлению, Шан Сижуй наотрез отказался отдавать Фэнъи, запер ворота, никого не впустив, и принялся безобразничать: мол, это он потратился на ребенка, если хотят его забрать, пусть возвращают деньги. А иначе он вырастит девочку актрисой труппы «Шуйюнь», и тогда придется ей менять имя, Фэнъи слишком уж высокопарно звучит и успеха ей не принесет. Он даст новое – Шан Сяофэн[60], с таким псевдонимом она непременно прославится.

Вернувшийся с донесением слуга точь-в-точь передал все, что говорил Шан Сижуй, и вторая госпожа в гневе закатила глаза. Сейчас она ощущала себя матерью, запуганной собственным сыном. Причина ее возмущения – проигрыш. Второй раз Чэн Фэнтая она не выгонит, в конце концов, в ее картине мира семья без мужчины существовать не может. Вторая госпожа испытующе взглянула на Чэн Фэнтая, а тот понял: вся та околесица, что нес Шан Сижуй, на самом деле попытка подольститься к нему, предложение о мире. Взмахом руки Чэн Фэнтай отослал слугу. Раз уж Шан Сижуй так жаждет воспитывать ребенка, пусть развлекается. Чэн Фэнтай же пока оставит его в покое, даст проветриться – нельзя ведь утверждать, что, не сыграй Шан Сижуй Лян Хунъюй, Саката не нашел бы к чему придраться. Чэн Фэнтай негодовал оттого, что Шан Сижуй допускал неисчислимое множество проколов, куда ни ткни, а попадешь не только в него, но и в Чэн Фэнтая. Что до его «внебрачной дочери», то Чэн Фэнтай не собирался ничего устраивать, а второй госпоже неудобно было что-либо говорить, про себя же она подумала, что этот актер и в интригах не знает себе равных!

Несколько дней Чэн Фэнтай сидел дома так тихо, точно и впрямь позабыл о Шан Сижуе с ребенком. А еще через пару дней Чэн Мэйсинь пришла наконец с советом от командующего Цао, советом очень простым: «Учитывай и время, и обстановку». Значило это следующее: когда обстоятельства сильнее человека, нет ничего зазорного в том, чтобы пойти на компромисс. Словом, действуй на свое усмотрение, то есть ничего толкового командующий Цао так и не сказал. Видя страдания младшего брата, Чэн Мэйсинь впервые в жизни испытала к нему некое подобие жалости. Она взяла его за руку и ласково сказала:

– Фэнтай, не тревожься о том, что здесь творится, командующий меня не бросит, а вот ты, оставшись, чем сможешь помочь? Забирай семью, и уезжайте в Англию.

Чэн Фэнтай горько усмехнулся:

– Не будь от меня здесь никакого толка, зять давно прогнал бы меня взашей. Ты, сестра, и не знаешь о наших с зятем делах.

Но как Чэн Мэйсинь могла не знать о драгоценном оружии и боеприпасах, оказавшихся в его руках? Впрочем, не только Чэн Мэйсинь все известно – Саката условился с Чэн Фэнтаем поужинать в японском ресторане, а потом они отправились смотреть японскую пьесу. Домой Чэн Фэнтай вернулся в ужасном настроении, в ярости разбил даже чайную чашку, что случалось с ним крайне редко, а потом всю ночь не спал. В доме воцарилась мертвая тишина, все молчали, как цикады зимой. Наутро Чэн Фэнтай вызвал Фань Ляня посоветоваться. Хоть японская оккупация распространялась и на экономику, доставка оружия врагу по-прежнему являлась величайшим предательством, способным поднять немало шума. Услышав подробности дела, Фань Лянь лишь показал Чэн Фэнтаю большой палец:

– Однако мой зять раньше твоего ступил на эту дорожку! Вот что значит чувствовать дух времени! Если уж и браться за дело, то с таким размахом, чтобы навек покрыть себя несмываемым позором!

Пальцем он едва не угодил Чэн Фэнтаю в лицо, и тот ударил его по руке:

– Иди ты! – А затем притянул к себе и принялся нашептывать на ухо, как следует поступить: «шу-шу-шу», – лицо Фань Ляня с каждым его словом становилось все серьезнее:

– Зять, ты ведь понимаешь? Это деньги-то какие! И если японцы тебя раскроют, проблем не оберешься!

Закрыв глаза, Чэн Фэнтай откинулся на спинку кресла.

– Деньги, потраченные на чистую совесть, окупятся с лихвой! Нельзя становиться предателем, ведь так? Только мы должны сделать все естественно. Покуда за спиной у меня командующий Цао, Саката, даже если и заподозрит что-то, действовать не решится. Только вот твоей старшей сестре придется помучиться.

Убрав с лица обычную блаженную улыбочку, Фань Лянь еще раз вместе с Чэн Фэнтаем прошелся по плану действий от начала до конца, после чего в спешке ушел. Чэн Фэнтай же, придумав грандиозный план обмана, теперь испытывал волнение, смешанное с воодушевлением. Бросившись на кровать, он так и лежал там в оцепенении, как вдруг заметил в изголовье торчащий уголок книги. Взяв книгу в руки, он полистал ее. По громкому названию могло показаться, будто она повествует обо всем «грушевом саде», однако главным ее героем оказался Шан Сижуй. Чэн Фэнтай мгновенно припал к этому шедевру, позабыв на время все важные дела и с головой окунувшись в чтение: лицо его то пылало гневом, то расцветало в улыбке. Книга была написана в стиле старинных романов, наполовину литературным языком, и в ней нарочито серьезно излагались любовные похождения Шан Сижуя – подобно великолепной яшме, застилающей взор, он повсюду успевал! От богатого помещика в Пинъяне до главнокомандующего Чжана; от старшего брата Шан Луншэна до командующего Цао с сыном – с кем только Шан Сижуй не водил дружбу. Чэн Фэнтай не дочитал еще до собственного появления, а уже не мог усидеть на месте: вскочив с кровати, он ринулся в дом Шана требовать объяснений!