Шрай – Сися Фигасе (страница 6)
Само желание сменить нос отражает недовольство дефолтными параметрами, а следовательно, первичную неуверенность в себе. Йоп был чрезвычайно в себе не уверен, в том числе из-за блямбы, и в связи с этой неуверенностью не решался на смену своего дефолтного носа. Ему было невдомек, что дамы повыше уровнем на романтическом рынке интерпретировали анализ обнажающих внешних программок иначе. Они понимали, что джентльмены знают об их способности видеть прозрачные заметки и ценили их способность сменить нос вопреки этому знанию. Дамы повыше расценивали этот акт как признак личностного роста. Это оставалось негласным дамским секретом, что не передавался не ввиду конспирологии, а из-за того, что дамские уровни презирали друг друга. Те, что пониже, – от зависти. Те, что повыше, – от гордыни.
Ни те ни другие не догадывались о существовании уровня дам выше обоих левелов, что судили будущих партнеров исключительно по стилю бытия – мелким движениям, почерку и тому, как они отодвигают стул. В этом смысле этот высший уровень дам полностью совпадал с низшим. Высший = мудрый после ума, низший – мудрый до ума. Первая и последняя ступень – одно и то же, а мудрость одинакова на вкус.
Йоп сполоснул лицо колодезной водой из бидона у раковины и сказал вслух:
– Who is better than me?
Он подглядел эту фразу в одной из постТрумановских мультипликационных интерпретаций извечной борьбы Давида с Голиафом, Brooklyn Knight. По сюжету мелкий служащий громадной и злой корпорации на протяжении полутора часов пытается развалить ее изнутри, и в итоге ему удается это сделать путем выдергивания ключевого сервера из розетки. У «Телепортач Inc» розетки не было, но цель Йопа была ровно такой же, как у бруклинского рыцаря – сравнять компанию с землей. Но сперва ему предстояло возглавить ее, и сейчас (с Кэпом в наркотической коме) был его шанс. Сейчас или никогда. Выходя из уборной, он чуть было не столкнулся с Ванитой, что все еще держала в руках пресловутый поднос с подернутым дымкой кофе в чашке.
– Прошу прощения, не могли бы подержать секунду? Я на пол поставить не могу, а некому…
Йоп глянул на нее как на полоску линолеума и продолжил идти, не сбавив шагу. Его ждали великие дела.
Зупан ходил по клетке из угла в угол, как животное в зоопарке. Так вышло, что искусствоведша спутала его со сбежавшей цирковой вороной и упекла в тюрячку без суда и следствия.
Малец с дурацким именем остался на свободе. Должно быть, в этот самый момент отхватывал дозу плазменного ремня от своей бородатой свистоблятки мамаши. А он, философ-психонавт восьмой степени, покоритель внутреннего космоса, оказался за решеткой.
Зупан был родом из Дииз-Натса, той самой республики, где факт Симуляции отрицался до последнего. С ранних лет Зупан увлекался этим вопросом и при каждом удобном случае принимался вещать об иллюзорности происходящего. Видок его, к слову, тогда был еще человеческий. Дииз-Натсовские мастодонты отказывались признать очевидное и неустанно подначивали Зупана ко всякого рода пакостям и веществам, чтобы сказать потом, видишь, мол, какие они, верующие в Симуляцию, пакостные и упоротые.
Зупан, будучи искрометным молодым человеком, велся на поводу у протеста и широкообъятно принимал все вызовы и вещества, что подкидывали ему взрослые скептики.
Таким образом, к своим шестнадцати годам он лично обнаружил существование внутреннего чата. Живущим вне Дииз-Натса в это трудно поверить, но там о существовании чата не рассказывали детям, а те взрослые, что исподтишка заглядывали в него, не задерживались в Дииз-Натсе надолго. Так как во времена всеоплетающей Сети удержать что-либо в секрете невозможно, население Дииз-Натса резво стремилось к нулю. Если бы не деревенские луддиты, что размножались где-то на периферии старомодным гетеросексуальным сунь-вынь, дииз-натсов давно бы уже не стало. Но и у тех были свои гатти-фанаты, у деревенских даже больше, чем у городских. Их незамутненная животность доставляла эстетическое удовольствие миллионам романтически настроенных пылевых клещей, и их микроскопические сердца оглушительно бились каждый раз, когда очередной деревенский I-1 (Ivan/Ай-уан) случайно направлял свое внимание в уголок ума и, обнаружив там гатти, покидал деревню и Дииз-Натскую область навсегда. Становился очередным рассекающим на роликах горожанином.
В тот день, последовав науське брата друга брата друга отца, Зупан употребил 15 миллиграмм ММДЭМС и, как выражаются психонавты, рванул на другой берег. Он обнаружил себя в другом измерении и по возвращении записал в своем трип-дневнике следующее
«
После распада фабрики Зупан оказался в своей комнате, и эффекты ММДЭМС сошли на нет, за исключением окошка чата в углу зрения. Чат упорно не исчезал, и сообщения продолжали сыпаться.
Зупан пододвинул тогда лежащий поперек кровати синтезатор и завалился на бок, подложив руку под щеку. Он продолжал читать чат, пока не заснул – происходящее его не удивляло, феномен постэффекта был ему знаком.
Однако по пробуждении чат никуда не делся. И на следующий день и через неделю. Зупан не нашел способа ответить текстом, но жуки в сообщениях ему объяснили, как ставить лойц – стрелку вверх, что показывала довольство Зупана тем или иным постом. Кроме того, юзеры чата рассказали ему о Симуляции и о настоящем положении дел с Дииз-Натсем.
Едва тайное стало явным, он сложил свои артефакты, книги и записи в походный рюкзак и свалил из страны. Юзеры чата, что называли себя гатти, ликовали. Вместо стандартной в таких случаях отписки число подписчиков умножилось, и Зупан вскоре вышел в десятку самых наблюдаемых айуанов. Причины тому было две: во-первых, его яркое и заковыристое мышление было настолько неординарным, что притягивало гатти-лингвистов и гатти-психологов со всех пыльных уголков задиванья, а во-вторых, у Зупана завязался текстовый роман с одним из юзеров чата.
Несмотря на то что отвечать напрямую он не мог, Зупан продолжал ставить лойцы под каждым сообщением юзера lucky007. Такое внимание было не видано в мире гатти, и где-то за условным экраном Сети таял от любви скрывающийся за юзернеймом пылевой клещ. Их союз был неиссякаемым источником для фильмов и комиксов в мире гатти в лучших традициях Шекспира. На самом деле он клацал лойцы исключительно на удачу, это было его единственное суеверие. Гатти под ником lucky, да еще и 7. Лойц!
И сейчас, бродя из угла в угол клетки, в которую его поместила татуированная искусствоведша, он отстраненно щелкал лойцы, возникающие ровным потоком на сообщения от lucky007, не читая их. Удача была ему абсолютно необходима, чтобы выбраться из этой ситуации, и ирония заключалась в том, что в этих самых сообщениях от его гатти-воздыхателя и содержалась нужная для побега информация.
– Даймон! Крикни: «Даймон!» Громко крикни: «Даймон!!!»
Прошло не менее получаса, прежде чем Зупан прочитал лойцнутое им столько раз сообщение.
– Даймон… – проговорил он вслух, затем крикнул: – Даймон! – Прокашлялся и крикнул громче, с отчаянием: – Даймон!!!
– Чего тебе? – отозвался голос откуда-то сбоку. Зупан обернулся на звук.
Цок несся по хайвэйной рельсе на предельной скорости. Волосы его яростно развевались, а полоска розового глиттера на переносице контрастировала с безумной ухмылкой. Невзирая на артхаусный спектакль, что он устроил сегодня в рубке оператора, жмякая рычаги под пластинку Depeche Mode, несмотря на дюжину пропущенных им откровенно несовершеннолетних персонажей (один из которых нагло посасывал чупа-чупс, совершенно не скрываясь), он до сих пор не был уволен. Более того, от начальства не донеслось ни малейшего писка. Ни сообщения. Ни звоночка. Ничего. В глазах его пылал сатанинский жог, он свернул с хайвэя на свою улицу, и ролики отцепились от рельсы, вращаясь с гелевым звуком тх-х-х.
Его план был прост: канистра с керосином, зажигалка «Зиппо» и пластинка Fuel группы Metallica.
Йоп оттянул воротник молоточной униформы большим пальцем, проглотил слюну, и тот мгновенно вернулся в свою удушающую позицию. Йоп уже решил для себя, что после захвата президентского кресла его первым указом будет смена униформы.
– Господа, – произнес он и окинул взглядом комнату в стиле дотрумановского офиса: длинный стол, черные стулья на колесиках. – Перед нами ситуация.
Лица присутствующих были настолько серьезны, насколько нелепыми были их одежды.