Шошана Зубофф – Надзорный капитализм или демократия? (страница 3)

Königs P. (2024). “In Defense of ‘Surveillance Capitalism’”, Philosophy and Technology, 37, 122. https://doi.org/10.1007/s13347-024-00804-1.

Koutsourakis A. (2023). “Cinema and Surveillance Capitalism: Consumer Behaviorism and Labor Alienation in Paranoia 1.0 (2004) and The Circle (2017).” Quarterly Review of Film and Video, 40 (6), 764–787.

Walton J. L. (2022). “Shoshana Zuboff, 1951–,” in A. McFarlane, G. J. Murphy, L. Schmeink (eds.). Fifty Key Figures in Cyberpunk Culture. London: Routledge, 257–262.

Morozov E. (2019). “Capitalism’s New Clothes.” The Baffler, February 4. https://thebaffler.com/latest/capitalisms-new-clothes-morozov.

Searle J. R. (2010). Making the Social World: The Structure of Human Civilization. Oxford: Oxford University Press.

Slaughter R. A. (2021). Deleting Dystopia. Re-Asserting Human Priorities in the Age of Surveillance Capitalism. Toowoomba: University Of Southern Queensland.

Smith K. L. (2023). “Thomas Aquinas, Ronald Dworkin, and the Fourth Revolution: The Foundations of Law in the Age of Surveillance Capitalism.” Laws, 12 (3), 40. https://doi.org/10.3390/laws12030040.

Varoufakis Y. (2023). Techno-Feudalism: What Killed Capitalism. London: Bodley Head.

Venkatesh N. (2021). “Surveillance Capitalism: a Marx-inspired account.” Philosophy, 96 (3), 359–385.

Williams J. (2018). Stand Out of Our Light: Freedom and Resistance in the Attention Economy. Cambridge: Cambridge University Press.

Zuboff S. (2015). “Big Other: Surveillance Capitalism and the Prospects of an Information Civilization.” Journal of Information Technology, 30 (1), 75–89.

Zuboff S. (2022). “Surveillance Capitalism or Democracy? The Death Match of Institutional Orders and the Politics of Knowledge in Our Information Civilization.” Organization Theory. 2022, 3 (3). https://doi.org/10.1177/26317877221129290.

Непреднамеренная антиутопия: надзорный капитализм как институциональный порядок

В информационной цивилизации индивидуальное и коллективное существование репрезентируется и опосредуется информацией. Но что можно знать? Кто знает? Кто решает, кто знает? Кто решает, кто решает, кто знает? Эти четыре вопроса описывают политику знания в цифровую эпоху. Какое знание производится? Как это знание распределяется? Кто уполномочен управлять этим распределением? Каков источник власти, стоящей за этими полномочиями? Борьба за ответы на эти вопросы будет формировать «общественное разделение знания» (the division of learning in society) как фундаментальный конструкт социального порядка в информационной цивилизации. Тем не менее в настоящее время именно гиганты надзорного капитализма – Google/Alphabet, Facebook/Meta, Apple, Microsoft, Amazon – контролируют ответы на каждый из этих вопросов, хотя никто не избирал их на роль правителей.

Эта ситуация отражает более широкую тенденцию. С момента появления общедоступного интернета и Всемирной паутины в середине 1990-х годов либеральные демократии не смогли сформировать целостное политическое видение цифрового столетия, которое продвигало бы демократические ценности, принципы и управление. Этот провал создал пустоту там, где должна была быть демократия, – пустоту, которую быстро заполнил и жестко удерживает надзорный капитализм. Горстка компаний эволюционировала из крошечных стартапов в глобальные вертикально интегрированные надзорные империи с капитализацией в триллионы долларов, процветающие на базе экономического конструкта, настолько нового и неправдоподобного, что он долгие годы ускользал от критического анализа: превращение поведения человека в товар (the commodification of human behavior). Эти корпорации и их экосистемы теперь образуют всеобъемлющий политико-экономический институциональный порядок, распространяющийся на различные секторы и экономики. Институциональный порядок надзорного капитализма представляет собой информационную олигополию, от которой зависят как демократические, так и нелиберальные правительства в вопросах масштабного извлечения данных, генерируемых людьми, их обработки и прогнозирования (Cate and Dempsey, 2017).

Последствия этого демократического провала усиливаются в глобальном контексте. Начиная по меньшей мере с 2010 года Китай целенаправленно развивал собственную теорию и практику разработки и внедрения цифровых технологий, которая развивает его внутренние системы авторитарного правления и экспортирует их в десятки стран практически во всех регионах (Hoffman, 2022; Menendez, 2020; Mozur et al., 2019; Murgia and Gross, 2020; Sherman and Morgus, 2018). В то же время Соединенные Штаты и другие западные демократии оказались в противоречивом и двойственном положении, разрываясь между цифровыми соблазнами социального контроля, основанного на надзоре, и принципами либеральной демократии, основанными на правах.

Из-за политического провала, создавшего пустоту, ключевые первые десятилетия цифрового века оказались во власти надзорного капитализма. Из-за него все более взаимосвязанное мировое сообщество осталось без явной альтернативы китайскому видению цифрового столетия. Не имея пути к будущему, которое было бы одновременно демократическим и цифровым, демократии бросили целые общества на произвол новых форм насилия со стороны как государства, так и рыночных игроков – насилия, опосредованного цифровыми технологиями. Особую опасность представляет возможное слияние государственной власти и рыночных сил в надзорном государстве цифровой эпохи, отличающемся беспрецедентным неравенством в знаниях о людях и инструментарной властью поведенческого контроля, которую дают эти знания (Zuboff, 2019; Зубофф, 2022). Без новых общественных институтов, хартий прав и правовых механизмов, созданных специально для демократического цифрового века, граждане остаются беззащитными, становясь легкой добычей для всех, кто охотится за человеческими данными. В результате и либеральные демократии, и все общества, участвующие в борьбе за создание, защиту и укрепление демократических прав и институтов, теперь движутся к будущему, которое их граждане не выбирали и не выбрали бы: к непреднамеренной антиутопии, принадлежащей и управляемой частным надзорным капиталом, но поддерживаемой демократическим попустительством, цинизмом, сговором и зависимостью.

Как экономическая сила, надзорный капитализм обладает олигополистической властью практически над всеми цифровыми пространствами информации и коммуникации (Manns, 2020). Однако тем, кто анализирует ситуацию исключительно через призму концентрации экономической власти и ее регулирования посредством экономического и антимонопольного законодательства, следует учитывать и другие аспекты. Когда экономические операции, приносящие доход, основываются на превращении человеческого в товар, классическое экономическое поле искажается. Концентрация экономической власти создает параллельную концентрацию власти в сфере управления и социального контроля. Институциональное развитие надзорного капитализма сплетает эти три вектора власти в многоголовую силу, которая, действуя через экономические операции, вступает в конкуренцию с демократией за управление и социальный контроль. Олигополия в экономической сфере трансформируется в олигархию в общественной.

Особенности рыночной власти гигантов отражают различие между их различными индивидуальными бизнес-моделями, с одной стороны, и их общим участием в доминирующей экономической логике надзорного капитализма, получаемыми от нее преимуществами и связанными с ней стратегиями институционального воспроизводства – с другой. Эти институциональные элементы распространяются через экосистемы гигантов и охватывают растущее большинство предприятий во всем коммерческом пространстве (Power, 2022). Хотя этот институциональный порядок действует как олигополистическая сила, что уже отражено в термине “Big Tech”, отдельные компании при этом могут обладать монопольной или дуопольной властью в более узких конкурентных сферах своих конкретных бизнес-моделей – например, в массовой розничной торговле, мобильных услугах и таргетированной онлайн-рекламе. В результате надзорный капитализм теперь опосредует практически все взаимодействие человека с цифровыми архитектурами, информационными потоками, продуктами и услугами, и практически все пути к экономическому, политическому и социальному участию пролегают через его институциональные владения.

Эти условия практической и психологической безысходности создают ауру неизбежности, которая является одновременно ключевой опорой риторической структуры надзорного капитализма и критически важным элементом любого институционального воспроизводства (Zuboff, 2019, p. 221–224; Зубофф, 2022, с. 291–295). Джепперсон отмечает, что институционализация противоположна действию. Институциональный порядок считается устойчиво институционализированным, когда его долговечность и развитие не зависят от «периодической коллективной мобилизации», а поддерживаются самовоспроизводящимися внутренними рутинами (Jepperson, 2021, p. 39). «Институты, – пишут Бергер и Лукман, – контролируют человеческое поведение, устанавливая предопределенные его образцы… этот контролирующий характер присущ институционализации как таковой». Они отмечают, что внешние формы человеческого действия требуются только тогда, когда «процессы институционализации не вполне успешны» (Berger and Luckmann, 1966, p. 55; Бергер и Лукман, 1995, с. 91–92).