Шевченко Андрей – Дикарь с окраины вселенной (страница 15)

Кто такие прибалты, он не помнил, но точно знал, что к нему они отношения не имеют.

– Нет, я не Равис, – повторил он.

– А тогда как к тебе обращаться? Человеку без имени никак нельзя.

– Когда вспомню своё имя – скажу.

Лесник посмотрел на него с каким-то странным выражением, потом вздохнул и нерешительно сказал:

– Если ты не против, я пока тебя Даниилом звать буду. Сына моего так звали. А ты на него даже немного похож.

Он согласился. Имя не лучше и не хуже других. Жаль только, что не его собственное.

*****

Через неделю приехал участковый. Михалыч решительно пресёк попытки Стрельцова поглядеть на "постояльца" и первым делом предложил гостю сесть за стол.

– Погоди ты, не мешай человеку. Он на заднем дворе дрова колет.

– Значит, эксплуатируем нелегальную рабочую силу? И разрешения от миграционной службы наверняка нет. Так в протокол и запишем.

– Ваня, я тебе в лоб сейчас "запишу"! Какое ещё свидетельство? Человек даже имени собственного не помнит, а ты…

Разыгрывать Михалыча было неинтересно – лесник верил любой ерунде. Участковый только хмыкнул в ответ на гневную тираду.

– Да ладно, остынь! Шучу я.

– Шутник, – проворчал Галан. – А я вот не шучу! Сейчас надаю тебе по ушам и не посмотрю, что начальник.

– Ну уж, начальник, – буркнул Стрельцов, на всякий случай отступив на шаг. Михалыч – мужик суровый, и вполне может исполнить свою угрозу. Во всяком случае, в детстве Иван от него подзатыльники периодически получал.

– Куда пошёл? – рыкнул лесник, заметив манёвр участкового. – За стол садись.

Иван послушно уселся на видавший виды деревянный стул. Лесник достал из буфета початую бутылку и начал разливать содержимое по стаканам. Участковый возмутился:

– Михалыч, мне же за руль.

– Можно подумать, я тебя отпущу на ночь глядя. Пей!

– Знаменитая кедровая? А твой… постоялец не употребляет?

– Тьфу на тебя, Ваня! У него и без спиртного памяти нет. И вообще, знаешь что? Оставь-ка ты парня в покое. Не надо его пока забирать в посёлок. Пусть поживёт у меня, может, чего вспомнит. Думаю, здесь ему лучше будет, чем у тебя в отделении. А в больнице его вообще в дурку упрячут.

– Михалыч, а чего это ты его так рьяно защищать начал? – удивился Стрельцов. – Вроде недавно мечтал избавиться, требовал, чтобы я к тебе хоть на попутных медведях добирался.

– На Даньку он чем-то похож… – проговорил лесник и залпом осушил стакан.

Участковый отвёл взгляд и тоже выпил. Даниил – единственный сын Галана, учился в одном классе со Стрельцовым, потом поступил в военное училище. А потом погиб в бою где-то на Кавказе; военкомат так и не сказал ничего определённого, мол, государственная тайна. Иван помнил тот день, когда "груз 200" добрался до Верхнеустюжинского – провожать цинковый гроб на кладбище пришла половина посёлка. А Фёдор Михайлович за день постарел лет на двадцать. Мать Даньки ненадолго пережила сына – Галан схоронил её три года спустя. С тех пор Михалыч перебрался из посёлка на дальнюю заимку и вылезал из дебрей только за продуктами да с отчётами в управление заповедником.

– Пойду, посмотрю на него, – сказал Стрельцов.

– Ты его это… не отвлекай. Он пока делом занят, хорошо себя чувствует, – проворчал лесник. – Пока что-то чинит или вот как сейчас дрова колет – человек, как человек. А как посидит без дела, так на него накатывает.

– В каком смысле "накатывает"? – удивился участковый.

– Ну… дёргаться начинает, как параличный, – неохотно проговорил Галан. – Или, наоборот, усядется, как пенёк, и сидит без движения, а потом жалуется на головную боль.

Стрельцов вышел во двор. Со стороны дощатого навеса раздавались удары топора. Свернул за угол, он увидел парня, азартно рубившего дрова. Тот был по пояс обнажён, и спина его блестела от пота. Участковый отметил, что незнакомец сложен неплохо – ни капли лишнего жира, а мышцы отчётливо играют под кожей при взмахе топором. Вдруг парень невнятно ругнулся, оставил топор в чурбаке, взмахнул рукой и сжал кисть в кулак.

– Получай, зараза!

Он разжал кулак и отшвырнул что-то прочь. Стрельцов только хмыкнул: во даёт, слепня на лету поймал!

– Ты бы оделся, а то бзыки так и будут к тебе лететь.

Парень обернулся.

– Жарко. Ты к Фёдору Михайловичу? Он в доме.

Стрельцов замер. А ведь прав Галан: парень очень похож на Даньку, только волосы светлее. Данька таким был лет двадцать назад. А сейчас он бы заматерел, стал бы таким, как сам Стрельцов. Хотя, нет, не стал бы – Галан-младший всегда любил спорт, в отличие от Ивана. Участковый невольно втянул живот, но тот предательски продолжал нависать над ремнём.

– Нет, я к тебе. Участковый из Верхнеустюжинского. Старший лейтенант Стрельцов Иван Васильевич. А ты кто таков будешь?

– Лесник зовёт меня Даниилом, но это не моё имя. Не помню ни имени своего, ни фамилии, – спокойно ответил парень. – И как я тут оказался – тоже. Галан говорит, что нашёл меня в лесу.

Участковый потоптался на траве, усыпанной щепками, и сказал:

– Ты, как дрова закончишь рубить, в дом приходи. Мне надо с тебя показания снять, на бумаге всё зафиксировать.

– Хорошо, – легко согласился парень и снова взялся за топор.

Участковый вернулся в дом. Лесник по-прежнему сидел за столом.

– Действительно, похож, – сказал Иван, словно продолжая прерванный разговор.

Галан молча плеснул кедровой по стаканам. Участковый хотел отказаться, но передумал – настойка у Михалыча отличная.

– Придёт, отпечатки пальцев с него сниму, – сказал Иван. – В район отправлю, пусть проверят по картотеке.

Галан со вздохом кивнул.

– Надо, так надо. Хотя и без того видно, что он не зэк.

– Это ещё не означает, что он хороший человек, – проворчал участковый. – Может, он мошенник какой-нибудь, который в тайге отсидеться решил. А потерю памяти симулирует. Ладно, разберёмся. И фотографии твоего парня надо будет сделать – вдруг кто-нибудь из поселковых его раньше видел.

*****

Прошёл месяц с тех пор, как он вновь стал владельцем своего тела. Он уже привык откликаться на имя Даниил или Дан, как чаще всего звал его Михалыч. Он так и не вспомнил свою прежнюю жизнь – только какие-то разрозненные кусочки, не складывающиеся в единое и логичное целое. Зато он знал многое из жизни существа по имени Равис Торн, хотя, скорее всего, это тоже были куски воспоминаний и обрывки сведений, нежели полная картина жизни чуждого существа.

Дан помнил планету Маликс – родину Торна. Помнил, как планета выглядит из космоса: серо-вишнёвый шар, словно слегка размытый по краям, на поверхности которого постоянно царит полутьма. Помнил космические бои: Торн практически во всех выходил победителем. Помнил столицу Маликса: конгломерат из извилистых наземных лабиринтов и воздушных дворцов, растянувшийся на поверхности планеты на десятки тысяч ирри и покрывавший почти целый континент. И, да, он знал, что ирри – это чуть больше километра.

В то же время Дан понимал, что никогда не был на Маликсе, что эти знания – лишь воспоминания чужака, который продолжал копошиться где-то на задворках осознанного и никак не желал смириться с тем, что его свергли.

Но если с воспоминаниями всё было более менее понятно, и отличить память маликса от памяти человека было довольно просто, то разобраться в мешанине ощущений Дан иногда не мог. Иной раз одна и та же вещь вызывала в нём абсолютно разные чувства. К примеру, когда он причёсывался по утрам перед зеркалом, одна часть его личности была удовлетворена причёской, а другая неистово желала сбрить с головы всё до последнего волоска. То же самое относилось и к еде, особенно что касалось мясных блюд. Зато вкус малинового варенья был одобрен единогласно, в связи с чем количество банок со сладким лакомством в погребе лесника заметно уменьшилось.

Постепенно Дан научился определять, какие предпочтения присущи человеку, а какие – чужому, и всё равно было очень тяжело сопротивляться тому, что представлялось ему собственными мыслями и эмоциями. Он каждый раз буквально ломал себя, когда действовал вопреки чувствам маликса.

Но хуже всего было то, что чужак продолжал попытки вырваться на свободу и вновь завладеть телом, которое ему не принадлежало. Дан заметил: когда он был занят физическим трудом, чужак словно скрывался и не подавал признаков своего существования. Но стоило Дану прилечь отдохнуть хоть на час, как он начинал ощущать присутствие чужого. В это время он чувствовал себя так, словно в голове у него копошится клубок острых лезвий, а после невидимых, но ожесточённых схваток с маликсом по нескольку часов умирал от головных болей.

Несколько раз он даже пытался установить контакт с чужаком, но едва не сошёл с ума, пытаясь говорить сам с собой, как с другим человеком. Чужак же ни разу не отозвался и на контакт не вышел.

Лесник продолжал пичкать подопечного отварами и настоями трав – Дана уже мутило от одного только запаха домашних лекарств Михалыча. Он, конечно, понимал, что старик действует из лучших побуждений, а потому целый месяц послушно продолжал глотать горькие настойки. Правда, потом Дан не выдержал и решительно отказался от врачевания лесника. Против ожиданий, Михалыч не обиделся – наоборот, обрадовался.

– Во-от, – удовлетворённо протянул лесник, – действуют травки. Если ты чувствуешь, что они тебе уже не нужны, значит, помогли. Организм сам знает, сколько и чего ему принимать.