Шевченко Андрей – Дикарь с окраины вселенной (страница 14)

Раз за разом он вырывался из тюрьмы, лишь для того, чтобы спустя несколько секунд снова оказаться в ней же. Но он был упорен, и во время, наверное, уже тысячной попытки, сумел обрести слух. Услышал он немного: негромкий ритмичный звук, похожий на тиканье часов, да иногда раздавался дробный стук – словно дождь тарабанил по крыше. На этот раз в серой мгле оказался он не скоро. Однако, оказался.

После этого он стал чаще получать доступ к различным ощущениям, а иногда даже мог управлять сразу несколькими органами чувств. Но с каждым разом сеансы становились всё короче и короче, а в последних попытках он оказывался в серой тюрьме практически сразу – словно кто-то следил за ним и немедленно заталкивал обратно. Он обнаружил странную связь: чем чаще он пытался вырваться, тем слабее и безуспешнее становились попытки. Тогда он замер в серой мгле – не потому, что отчаялся, а чтобы осмыслить происходящее, набраться сил и, возможно, усыпить бдительность неизвестного тюремщика.

Сколько времени прошло в затишье, он не знал – в серой мгле не от чего было оттолкнуться и вести отсчёт. А потом принялся освобождаться с удвоенной силой. Он не делал ни малейшего перерыва между попытками, атакуя непрерывно и яростно, и чувствовал, что серая мгла начинает редеть, а доступ к управлению организмом становиться всё лучше.

В какой-то момент он понял, что полностью владеет телом. Он чувствовал спиной мягкую поверхность, под правой рукой было что-то холодное, голова упиралась куда-то макушкой, и из-за этого болела шея. Какое прекрасное чувство – боль в шее! Он вспомнил, что ещё ему должно подчиняться зрение. Потом пришла несколько запоздалая мысль, что веки попросту закрыты – он открыл глаза, но ничего не увидел. Зрение отказало? Нет – это из глубин памяти пришло знание, просто темно – ночь. В окно попадал слабый свет, похоже, лунный.

Он неловко сел – тело слушалось неохотно, словно чужое. А, может, это тело и не его? Он порылся в памяти, пытаясь вспомнить, как он выглядел раньше, но образы смешивались и путались. Он попеременно представлял себя то высоким человеком со светлыми волосами, то миниатюрным маликсом с головой, абсолютно лишённой растительности, и никак не мог определить, что верно.

Кто он? Потрогал голову и ощутил волосы. Значит, он в теле человека. Значит, он человек? Но ведь он и маликс тоже – память это чётко показывала.

Разобраться с тем, кто он есть, не успел – вдруг появилось ощущение присутствия кого-то чужого. Тот, другой, был рядом… внутри… чужак ощущался, как яркое пламя, обволокшее искорку его сознания. И это пламя поглотило его, упрятав в нематериальную тюрьму и разом отрезав от всех органов чувств. Теперь он понял, что, вернее, кто мешал ему освободиться, и вспомнил, что когда-то именно он был хозяином этого тела. Значит, тот, другой – захватчик и враг.

После этого борьба владение телом стала ещё яростнее. Тот, кто сейчас был хозяином, постепенно слабел и всё чаще допускал ошибки. Теперь захватчик подолгу не проявлял себя, когда сознание прежнего владельца брало власть над телом. Потом яркий чужак неизменно появлялся и побеждал, но с каждым разом это ему давалось всё труднее и труднее. И однажды чужак не сумел отнять то, чем безраздельно владел – тело было поделено между двумя враждующими сознаниями. Ему оказались подвластны обоняние и чувство голода. Немного, но лучше, чем ничего.

Теперь он уже отчётливо понимал, что раньше был человеком, но не помнил, откуда взялось сознание чужака в его теле. И почему он вдруг стал заключённым, а хозяином оказался другой. Другое сознание давило на него, стараясь отвоевать обратно контроль над телом, но только теряло позиции: вскоре от чужака безвозвратно ушёл контроль над левой рукой и, почему-то над икроножной мышцей правой ноги. Постепенно перевес оказывался на стороне бывшего хозяина тела.

Такое двоевластие было абсурдным: владеть телом должен кто-то один – это было ясно. Терпеть чужого в своей голове он не желал, однако не знал, как отделаться от врага – другой беспрерывно пытался подавить бывшего хозяина и загнать его в серую мглу.

Возможно организм человека отторгал чуждое сознание, или просто личность врага оказалась слабее – он постепенно отвоёвывал контроль над чувствами и ощущениями. И однажды наступил момент, когда он понял, что победил. Он полностью владел телом.

Ладони болели от множества незаживших ссадин и порезов. Мышцы спины затекли от долгой неподвижности. Голова была словно набита ватой, отчего, похоже, и наблюдалась некоторая нечёткость зрения. В животе бурчало от голода – временный владелец не очень-то заботился о пропитании тела. В остальном чувствовал себя он довольно неплохо.

Он сел на кровати и огляделся – обстановка была незнакомой. На бревенчатой стене висело несколько больших фотографий женщины и мужчины. На другой стене – ходики с маятником и гирьками в виде шишек. На потолке светильник с зелёным потрескавшимся абажуром. На полу бордовый половик с вытертой серединой. Сами половицы покрыты коричневой краской, кое-где уже облупившейся, и сквозь прорехи в краске проглядывали тёмные от времени доски.

Он поднялся и подошёл к окну. Сквозь немного мутное оконное стекло оглядел двор и высокие сосны за забором. Где он? Он такого места не знал. Впрочем, а что он вообще может вспомнить? Он вдруг понял, что не знает даже собственного имени.

В дверном проёме он увидел в соседней комнате зеркало. Из глубин посеребрённого стекла на него смотрел светловолосый парень. Синие глаза, нос с лёгкой горбинкой, чуть впалые щёки. Картину довершали короткая щёточка усов и кудлатая светлая бородка. Поросль на лице выглядела неаккуратной – непохоже, что он специально отращивал бороду и усы, скорее, последнее время просто не брился. А что, пожалуй, борода ему идёт, если, конечно, подровнять её. Тут же промелькнула мысль, что волосы на голове и, тем более, на лице – это мерзкий атавизм, от которого все цивилизованные существа должны избавляться как можно скорее.

Диаметрально противоположные точки зрения, обе из которых воспринимались им, как должное, ввели его в лёгкий ступор. Как же так? Или борода – это нормально и даже красиво, или это признак полнейшего дикаря. С некоторым трудом он осознал, что первое – это от человека, а второе – мнение маликса. Поскольку он считал себя человеком, то решил, что оставит бороду. А вот длинные волосы, собранные в хвостик на затылке, пожалуй, срежет.

Придя к такому решению, он принялся разбираться в воспоминаниях, безумным калейдоскопом кружащихся в голове. Они относились к разным временам и к разным существам. Он отсеял те, которые точно принадлежали маликсу, и начал сортировать воспоминания человека, стараясь обнаружить такие, где упоминалось его имя. Прошло пять минут, десять, а он не нашёл ничего, что помогло бы ему восстановить собственное имя. Единственное, что хоть как-то идентифицировало его – это воспоминание о девушке с тёмными короткими волосами, которая, капризно надув губки, обращалась к нему "Зайчик, я хочу это платье. Ну, зая, не будь таким букой…". И следом всплыл образ молодой женщины, которая одевала его – ещё совсем маленького, и приговаривала "Все хорошие мальчики-зайчики слушаются своих мам. Ты ведь хороший? Вот и молодец, настоящий зайчик".

– Зайчик? – недоумённо пробормотал он. – Странное у меня было имя.

Что-то ему подсказывало, что "зая" – это не имя. Во всяком случае, не его имя. Но провалы в памяти были настолько обширными, что он не мог сообразить, почему его так звать не могли. В то же время он чётко знал, что имя миниатюрного существа с огромными миндалевидными глазами было Равис Торн. Он уже понял, что тот светлый, захвативший его тело, и был Рависом Торном – маликсом, но как он попал к нему в голову, оставалось загадкой. На это ни в воспоминаниях человека, ни в памяти маликса ответа не было.

Попытки восстановить прошлое прервались, когда он услышал шаги. В дом вошёл высокий, грузный мужчина и приветливо ему улыбнулся.

– Вижу, что тебе, Равис, легче стало. Это целебное питьё помогает. Давай-ка…

Незнакомец знал имя маликса.

– Я не Равис, – твёрдо сказал он и с некоторым колебанием добавил: – Точно не помню, но, кажется, зовут меня Зайчик.

Мужчина даже закашлялся, явно пытаясь скрыть улыбку.

– Зайчик? Ну, как скажешь. А ты уверен, что это твоё имя?

– Не уверен, – нахмурившись, ответил он. – Но ничего другого пока не вспомнил.

Улыбка тотчас пропала с лица незнакомца.

– Здорово тебя шарахнуло. А как здесь оказался, помнишь?

– Здесь, это где?

– В Вернеустюжинском заповеднике. Я лесник, Фёдор Михайлович. Галан моя фамилия. Нашёл тебя почти неделю назад, когда ты по лесу полз, и домой привёз. А что до этого с тобой случилось – не знаю.

Название Верхнеустюжинский ни о чём ему не говорило.

– Нет, ничего не помню.

– А ты лучше говорить стал, – заметил лесник. – До этого еле языком ворочал.

Значит, маликс успел пообщаться с лесником. Любопытно, о чём он говорил?

– И что я рассказывал? – небрежно поинтересовался он.

– Ты и этого не помнишь? – удивился Галан. – В общем-то, ничего такого. Только сказал, что зовут тебя Равис. Я ещё подумал, что ты из прибалтов – и имя нездешнее, и сам белобрысый.