Шевченко Андрей – Дикарь с окраины вселенной (страница 13)

Дошёл ли до парня смысл его слов, Михалыч так и не понял. Он ушёл в сарай, где на стенах были развешаны веники из трав и веток. Хмурясь, лесник придирчиво отобрал несколько пучков трав, затем, поколебавшись, полез в погреб, откуда вытащил банку с настоем корня женьшеня. Пока он на кухне заваривал травы и колдовал над пропорциями лекарства, парень успокоился. Теперь он неподвижно лежал на кровати, безучастно уставившись в дощатый потолок.

На ночь лесник напоил парня успокоительным отваром. Галан всю ночь прислушивался, не попытается ли пациент вновь отправиться бродить, но, видимо, лекарство подействовало, потому что до самого утра тот с кровати не поднялся. А утром Михалыча ждал сюрприз: едва открыв глаза, он увидел около себя парня. Тот сидел на полу и немигающим взглядом смотрел на лесника.

– Фу, напугал, чертяка! – Михалыч откинул одеяло и сел на кровати. – Ты чего поднялся? Легче стало что ли?

– Лехч-че, – вполне отчётливо пробормотал незнакомец. – Х-хто?

– Что "кто"? – не понял Галан. – А-а, кто я? Лесник. Галан Фёдор Михайлович. А вот ты сам кем будешь?

На небритом лице парня отразилось почти физическое страдание – видимо, он пытался найти какие-то слова. Но не смог. Михалыч подождал минуту, другую, потом решил не торопить события и на время отказался от разговоров – пока достаточно того, что парень начал понимать вопросы. Во всяком случае, выглядело это именно так.

– Ну, раз ты немного оклемался, давай поедим.

Галан помог незнакомцу подняться и повёл его на кухню. Пока лесник доставал из погреба квашеную капусту, солёные грузди и сваренную вчера картошку, парень бродил по комнате, разглядывая и трогая всё, что попадалось ему на глаза. Михалыч резал хлеб, а сам краем глаза следил, как тот рассматривает нехитрую кухонную утварь. Кошка, жившая в доме Галана уже лет шесть, сидела на подоконнике и тоже не спускала зелёных глазищ с чужака.

– Эй, эй, ты поаккуратнее! – воскликнул лесник, когда парень схватился за здоровенный тесак, которым обычно Михалыч рубил мясо. – За лезвие-то не берись – обрежешься. И, вообще, положи нож от греха подальше. Садись, ешь.

Парень послушно уселся на стул и взял предложенную лесником вилку. Михалыч отметил, что тот держит столовый прибор, как малыши в детском саду – зажав в кулаке.

– Не так надо, – он показал, как нужно держать вилку.

Парень неловко взялся, поковырял вилкой грибы и с трудом донёс груздь до рта. Лесник смотрел, как тот, сморщившись, жуёт.

– Не нравится что ли? Грибов никогда не ел?

– Не ел-л, – странно растягивая согласную, повторил постоялец.

– Господи, откуда ты такой взялся, а? – Михалыч всплеснул руками, отчего картошина сорвалась с вилки и укатилась куда-то в угол. Кошка немедленно спрыгнула с подоконника и побежала за картошкой, но, убедившись, что это не мясо, вернулась на свой наблюдательный пункт. – Ты хоть что-нибудь помнишь?

– Р-равис.

– Равис? Что это? Город?

– Р-равис. Я, – с трудом выговорил парень.

– А-а, это тебя так звать, – понял Михалыч. – Из прибалтов, значит? Далеко тебя занесло.

Парень вдруг схватился за голову, словно пытаясь раздавить её, и глухо застонал. Михалыч вскочил из-за стола.

– Что, плохо? Тошнит? Слушай, у тебя же сотрясение мозга, не иначе. Давай-ка, дружок, поднимайся – надо до кровати добраться. Поспишь, отдохнёшь, мозги в порядок сами придут.

Он довёл неожиданного постояльца до кровати – тот брёл, словно механическая кукла. Пока лесник ходил за успокоительным отваром, парень уснул. Михалыч постоял, раздумывая, не привязать ли парня к кровати, поставил питьё на табуретку и ушёл. Ему сегодня нужно было успеть снять данные с фотоловушек, установленных в четвёртом квадрате на кабаньих тропах, и поскорее вернуться домой. Обычно на это у Михалыча уходил почти весь день. Но сегодня он совершил объезд в рекордно короткие сроки и вернулся, когда солнце ещё не дошло до зенита.

Едва Галан зашёл в дом, как увидел постояльца. Тот стоял посреди кухни и оглядывался с удивлённым видом.

– Вижу, что тебе, Равис, легче стало, – пробасил лесник. – Это питьё целебное помогает. Давай-ка…

Галан не успел закончить мысль. Парень остановил на нём недоумённый взгляд и, слегка пожав плечами, сказал:

– Я не Равис. Точно не помню, но, кажется, зовут меня Зайчик.

*****

Сначала его не было.

Серая мгла непробиваемой крепостью колыхалась вокруг тусклой искры его сознания. Эта мгла была тюрьмой. Когда-то он знал, что такое тюрьма, но теперь забыл – осталось только неясное воспоминание, что это не хорошо. Что такое "хорошо", он тоже не помнил.

Потом появилась мысль, что окружающее его серое спокойствие было не всегда. Смутно забрезжило воспоминание о том, чему нет места в сплошной серой мгле. Круглая жёлтая луна, дорожка света на поверхности озера, колючие звёзды в бескрайнем чёрном небе, запах сосновой смолы, оставшейся на ладони… Это воспоминание раскалённым лучом прожгло беспросветную серость, указывая искорке сознания путь. Куда? Неважно, лишь бы вырваться.

Постепенно мгла стала редеть, и начали появляться обрывки воспоминаний.

… сержант в вылинялой тельняшке орёт "Подъём", и он, ещё толком не проснувшийся, прыгает со второго яруса прямиком в сапоги…

… небо то удаляется, то становится ближе – он, ещё совсем малыш, задрав голову, качается на качелях…

… учительница математики смотрит на него поверх очков и спрашивает "Что значит логарифм икс по основанию игрек"…

… трое ответчиков, прижмуривающих от удовольствия глаза, глядят на него во время ритуального удаления волос – ему уже девять циклов, и он почти готов к ношению туники…

… он смотрит в окно на полустанок: там женщина в оранжевой куртке стоит с поднятой кверху рукой – непонятно, то ли с кем-то прощается, то ли встречает кого-то…

… здание захолустного космопорта Керталя хищно блестит осколками центральных витрин, из которых валит чёрный дым. Задание выполнено, и его штурмовик взлетает, оставляя за собой пожарище и трупы врагов…

… девушка с короткими тёмными волосами обнимает его и что-то страстно шепчет на ухо…

… "вонючим маликсам не место среди цивилизованных" – громадный омианин презрительно оттопыривает нижнюю губу, указывая на дверь. Он покорно наклоняет голову и уходит из общего зала офицерской столовой – маликсы всегда подчинялись грубой физической силе. Будь он на корабле, тогда дело другое…

… удар, ещё удар! Мужик хватается за челюсть и отступает. Он от души пинает противника по коленной чашечке – тот матерится и, прихрамывая, исчезает в темноте. Девушка, у которой грабитель хотел отнять телефон, всхлипывая, пытается отыскать на асфальте выпавшие ключи…

… он видит, как что-то непонятное опустилось на цветок ромашки и хватает это "нечто" – "Мама, папа, смотрите, что я поймал!" А затем резкая боль в ладони и плач – пчёлы не любят, когда их ловят…

… первый полёт! Что может быть прекраснее? Наконец-то он почувствовал себя частью громадного корабля – важнейшей его частью. Ну и что с того, что этот корабль – ужасный монстр-грузовоз, давным-давно списанный за ненадобностью в школы начинающих пилотов? Главное, что он подчиняется такому крошечному существу, как маликс…

Мешанина воспоминаний захлестнула его, и справиться с этим потоком он не мог. Он попытался уцепиться за какое-нибудь воспоминание, но они мелькали и исчезали в серой мгле.

А потом он оказался захвачен эмоциями. Его швыряло и било о чувство страха и боли, он касался тёплого ощущения нежности, скользил вдоль бесформенного равнодушия, изредка приближался к уродливой ненависти и обжигался о любовную страсть.

Постепенно воспоминания начали срастаться с эмоциями – симбиоз их был ярким и назойливым. Он бы зажмурился, но глаз у него не было. Эта мысль странным образом дала толчок, и он принялся думать – каково это, смотреть. Почему-то всплыло воспоминание о рези в глазах, когда он насмотрелся на сварку во время ремонта прогнившего кузова самосвала. И похожее ощущение было, когда он почти ослеп после того, как внезапно отказал защитный экран стратосферного перевозчика – жестокое светило Кассая не щадило маликсов с их огромными глазами.

Пришло понятие осязания. Вот он прислонил ладонь к ледяному, покрытому слоем тонкого инея, стеклу автобуса, и держал её до тех пор, пока кончики пальцев не начало покалывать невидимыми иголками. На замороженном стекле остался оттаявший отпечаток детской ладошки. Или вот: он поймал летуна-медузоида, сжал его, и аморфное тело животного протекло между тонких пальцев, словно жидкость. Старший ответчик неодобрительно покачал головой – зачем убивать беззащитное животное? Не такое уж и беззащитное, пришло вспоминание, пальцы после касания медузоида будто склеились, и потом к ним прилипал всякий мелкий мусор.

Он попытался пошевелить пальцами, и на какое-то мгновение ощутил руку – расцарапанную ладонь сильно саднило, а большой палец сгибаться вообще не желал. На этом успехи закончились – он вдруг вновь оказался в серой мгле.

Но теперь он уже не был беспомощным комком сознания. Он принялся искать путь из серой тюрьмы и, как и в прошлый раз, на помощь пришло воспоминание о лунной дорожке, крошечных огоньках звёзд и ладони, пахнущей смолой. Снова закружился хоровод беспорядочных ощущений и обрывков памяти. Он попытался вызвать к жизни управление рукой – той самой, исцарапанной и болевшей, однако ничего не получилось – серая мгла вновь поглотила его.