Шеннон Макгвайр – Боги Лавкрафта (сборник) (страница 80)

– Мне все же хотелось бы почитать эти бумаги, – проговорила я, и Уингейт Пизли II со вздохом встал и подошел к картине, изображавшей особенно неприятный отрезок береговой линии океана близ Аркхэма со странным радужным свечением в воде. Я не могла избавиться от ощущения, указывавшего, что за пенными гребнями волн скрывается нечто массивное и жуткое. За картиной оказался вполне современный сейф. Набрав код, Пизли извлек из сейфа пачку пожелтевших листов бумаги.

– Вы уверены в себе? – спросил он меня. – Потому что после того, как вы прочтете эти заметки, обратного пути для вас уже не будет. Ради вашей собственной безопасности прошу вас, мисс Хартман, передумайте.

Но я должна была понять, что произошло с миссис Портер. Я не чувствовала в себе способности уснуть, пока не пойму этого. Пока не узнаю, о чем говорил мой сон и как ее поступки были связаны с давно усопшим профессором, чей череп взирал на меня сверху вниз.

Протянув руку, я взяла эти бумаги и начала читать жуткую, леденящую кровь историю Натаниэля Уингейта Пизли. Только шорох перелистываемых страниц был слышен в кабинете. Я не могла остановиться и пожирала теснившиеся друг к другу, написанные от руки предложения со все большей и большей скоростью, и каждая новая фраза приносила мне очередное потрясение своей узнаваемостью.

Было очевидно, что я не помню собственную личность и свое прошлое, хотя по какой-то причине стремлюсь скрыть отсутствие подобного знания. Глаза мои странным образом воспринимали окружавших меня, и движения моих лицевых мускулов были полностью незнакомы мне.

Нечто, присутствовавшее в моей речи и в облике, как будто возбуждало беспричинный в других отношениях страх и отвращение во всех, кого я встречал, как если бы я бесконечно отстоял от всего нормального и здорового… Мои родные не были исключением. С мгновения моего странного пробуждения моя жена воспринимала меня с предельным ужасом и отвращением, утверждая, что я был полностью чужим созданием, узурпировавшим тело ее мужа.

Я вспомнила манеру, в какой Кен и Дарлена Портеры расстались со своей матерью – Кен немедленно, а Дарлена в паническом бегстве. И собственную реакцию на Аканту, пульсировавшую в недрах моего существа.

Она была одинакова. В точности одинакова.

Истории Пизли было сложно поверить, она очевидным образом была сочинена кем-то, находившимся во власти серьезных заблуждений, – во всяком случае, он предполагал, что тело его было захвачено существом из другого пространства и времени, явившимся на землю, чтобы изучать человечество. Способным посещать и посещавшим несчетные виды созданий, населявших пространство и время нашей вселенной, разыскивая новые и новые создания, в плоть которых он мог бы переместиться (действительно, весьма экономный способ космического путешествия). Но даже при этом сны его произвели на меня самое глубокое впечатление. Уже тем, что великий город, приснившийся мне в таких жутких подробностях, присутствовал и в его разуме. A также в разуме его сына и в разуме внука.

Словно бы он действительно существовал. Во всяком случае, некогда, в далеком прошлом.

Последняя часть его истории, повествовавшая о сделанных им открытиях, показалась мне еще менее вероятной, чем ее начало. Закончив чтение, я распрямилась и задумалась. Пизли с интересом наблюдал за мной, на какое-то неприятное мгновение напомнив мне наблюдавшую за мной Аканту.

– Итак? – проговорил он, едва скрывая свой интерес. – Текст этот помог вам?

– Но я так и не поняла, какое отношение эта история имеет к манускрипту Войнича, – проговорила я. Вместо ответа он взял в руку последнюю страницу – которую не передал мне – и положил передо мной на стол.

Здесь на сливочно-белой бумаге маршировали аккуратные и совершенные строки, сделанные теми же самыми буквами, что появлялись под пером Аканты в то утро. A также проведенные чернилами странные волнистые линии, изображавшие чужое для нашего мира растение, самым неуютным образом напомнившее мне зубастый рот и ноги, прямо-таки рвущиеся унести его вдаль.

– Мой дед под конец своей жизни нарисовал много подобных страниц, – продолжил Пизли. – Он утверждал, что берет их из головы, и надеялся на то, что, перенося свои видения на бумагу, найдет облегчение. Не думаю, чтобы он достиг своей цели. И представьте себе потрясение, испытанное мной, когда я узнал о манускрипте Войнича и обнаружил, что какой-то несчастный четыре века тому назад страдал от подобного наваждения… и также заглянул в безумие через это открывшееся перед ним окно. Мой дед, человек образованный и добрый, окончил свои дни безумцем в Аркхэмском изоляторе для опасных психически больных людей. Перед смертью он выкрикивал слова на абсолютно никому не известном языке. Это жуткое обстоятельство оставило глубокий шрам на здоровье моего отца, и я уверен в том, что оно существенно сократило его жизнь.

Он явно хотел услышать мою собственную историю, то есть историю Аканты Портер, но я промолчала. Едва слышным шепотом поблагодарила его, схватила свою сумочку и взяла ноги в руки. Помещения Мискатоника наполняли тени столь густые, что я буквально чувствовала, как они липнут к моей коже, пока я бежала к свету пасмурного дня. От моря подувал ветерок, и я поежилась… сырой, липкий, неправильный, к которому примешивался знакомый мне темный болотный дух.

И я вернулась к Аканте Портер, просто потому что не знала, куда еще могу обратиться.

Следующие несколько дней наполнил неожиданный поток событий. Во-первых, к миссис Портер явился посетитель – застегнутый на все пуговицы и неразговорчивый адвокат, заставивший ее заполнить бумаги без малейшей помощи с моей стороны. Она общалась с ним совершенно разумно, как и всякая здоровая личность, и скоренько прочла всю юридическую хрень, которую он выложил перед ней, прежде чем расписаться непринужденными движениями пера на последней странице. Я поинтересовалась у нее, о чем была речь, однако она промолчала. И только попросила принести побольше бумаги, так что я получила возможность видеть, как она живописует новые возмутительные иллюстрации, чередуя их с еще более непонятными и загадочными строками текста. Я спросила у нее, чем она занимается, и получила короткий, в одно слово ответ:

– Жду.

Ждать долго ей не пришлось. Через два дня в нашем заведении снова появились Кен и Дарлена, явно расстроенные и сердитые… Кен держал в руке явно официальную по виду бумагу. Ворвавшись внутрь, он застал свою мать, как всегда занятую писаниной в уголке гостиной. Как и Дарлена перед ним, он резко затормозил в пяти футах от старухи, так чтобы исключить всякий физический контакт, и взмахнул перед собой бумагой.

– Что это значит, мать?

Аканта не посмотрела на него. И не думаю, чтобы Кен понимал, что должен быть благодарным ей за это. Она старательно вырисовывала детали иллюстрации, напоминавшей астрологический символ, абсолютно мне, впрочем, неизвестный.

– Это ясно само по себе, – ответила она. – Разве не так?

– Ты лишаешь нас права быть твоими юридическими представителями!

– Лишаю, – согласилась она. – Я почувствовала, что мне пора снова заняться своими делами.

– Но…

Тут она посмотрела на него, и все, что намеревался сказать Кен, скончалось и рассыпалось прахом в его глотке. Взгляд Аканты наполняло нечто бурное и неземное, жуткое настолько, что я не могла даже понять этого. – Мне потребуются деньги, – сказала она. – Для того, что я должна сделать. Так что я забираю их.

Дарлена, прятавшаяся за Кеном, шагнула вперед и, стараясь не смотреть на мать, проговорила:

– Мама, быть может, было бы лучше, если бы ты оставила управление своими финансами в наших руках…

– Документы в ваших руках, – ответила Аканта. – А теперь уходите. Вы не нужны мне.

Дарлена вздрогнула, a из горла Кена вырвалось некое рычание, словно у пса, оказавшегося перед медведем, после чего он попятился. Как я поняла, потому что не хотел поворачиваться спиной к матери. Дарлена подобного малодушия не проявила; она развернулась на месте, а потом поспешила вон из комнаты настолько быстро, насколько это можно было сделать, не переходя на бег.

Аканта расхохоталась. Во всяком случае, я приняла этот звук за смех. В нем не было ничего веселого, ничего человеческого, однако присутствовал ритм, который можно было принять за смех. Короткие волоски на моей шее словно пробрало морозцем.

Смех разом смолк, и голова ее повернулась ко мне. Я не смотрела на нее. Я не отрывала глаз от строчек на лежавшей перед ней странице, от наполовину законченного рисунка.

– Ты, – обратилась она ко мне. – Мне нужно, чтобы ты была со мной.

Я с натугой глотнула и покачала головой.

– Я работаю здесь. И не собираюсь никуда уезжать отсюда.

– Миллион долларов, – посулила она мне. – Миллион долларов за то, чтобы ты сопровождала меня. Там тебе будет лучше, чем здесь. Пренебрежительным жестом руки она обвела комнату приюта для слабоумных, словно бы отмахиваясь от больных. – Ты нужна мне, Роза.

Я подумала, что имею дело с попыткой проявить теплоту. Человечность. Неудачной попыткой. Однако миллион долларов… Я с сомнением посмотрела на нее. Для человека с моим окладом миллион баксов звучит как нечто невероятное. Такие деньги могут изменить жизнь. Если они у нее есть, подумала я, и, кашлянув, произнесла: