Шарлотта Бронте – Виллет (страница 8)

Я задумалась. Конечно, служба здесь покажется мне сносной, рассуждала я про себя, и в то же время она будет невыносимой. Жить в четырех стенах, наблюдать страдания и порой терпеть вспышки гнева – вот какая доля мне уготована на оставшуюся юность; хотя та ее часть, что уже минула, тоже выдалась, мягко говоря, безрадостной! На секунду сердце замерло, но потом вновь забилось ровно, пусть я вынудила себя осознать все недостатки предложения, я мыслила слишком трезво, чтобы их идеализировать и, следовательно, преувеличивать.

– Только я не уверена, хватит ли мне сил для подобной работы, – заметила я.

– Я и сама сомневаюсь, – ответила она. – Выглядишь ты измученной.

Так и было. Взглянув в зеркало, я увидела свое блеклое отражение: траурное платье, запавшие глаза. Однако потускневший облик мало меня беспокоил. Увядание скорее было внешним, внутри я все еще чувствовала биение жизни.

– У тебя есть на примете другие занятия, хоть что-нибудь?

– Пока ничего, но, может, мне удастся что-то подыскать.

– Возможно, ты права. Попробуй пойти своим путем, а если ничего не выйдет, попробуешь моим. Предложение действительно три месяца.

Она была ко мне добра, и я ее поблагодарила. Внезапно у мисс Марчмонт случился приступ. Я помогла ей, в точности выполнив все указания, и, когда боль ее отпустила, между нами уже образовалось подобие близости. По тому, как она перенесла приступ, я поняла, что она была крепкой, терпеливой женщиной (терпеливой к физической боли, однако нервы ее, вероятно, выдерживали долгие испытания с меньшей стойкостью); а мисс Марчмонт разглядела в моей готовности помочь сострадание (каким бы оно ни было). Назавтра она вновь послала за мной и следующие пять или шесть дней жаждала моего общества. Более тесное знакомство явило и капризы, и пороки мисс Марчмонт, но в то же время я смогла увидеть в ней особу, достойную уважения. Пускай она была суровой и даже брюзгливой, находилась я подле нее и прислуживала с тем чувством, которое мы испытываем, когда знаем, что наше общество, манеры и разговор тешат и радуют того, кому мы служим. Даже когда мисс Марчмонт меня бранила – что она порой себе позволяла, в весьма едкой манере, – выходило у нее это довольно беззлобно и обиды не наносило. Она больше напоминала вспыльчивую мать, журящую дочь, чем строгую хозяйку, поучающую горничную: поучения ей были несвойственны, чего, впрочем, не скажешь о вспышках гнева. Но и в неистовстве ее не покидала ясность ума: даже рассвирепевшая, она оставалась рассудительной. Немного погодя растущая привязанность заставила меня по-новому взглянуть на роль компаньонки, и еще через неделю я согласилась поступить к ней на службу.

Итак, мой мир уместился в двух жарко натопленных тесных комнатах, а пожилая калека стала моей хозяйкой, моей подругой, моим всем. Служба у нее стала моим долгом, ее боль – моим страданием, ее покой – моей надеждой, ее гнев – моим наказанием, ее похвала – моей наградой. Я позабыла о лугах, лесах, реках, морях и переменчивых небесах, которые остались за пределами душной клетки; и была даже почти рада их не вспоминать. Все мое существо обратилось к своему жребию. Тихая и кроткая по характеру, вышколенная судьбой, я не требовала прогулок на свежем воздухе и довольствовалась теми же скудными кушаньями, что подавали больной. Зато она позволила мне изучать ее необыкновенную натуру, и, нужно добавить, оценивать непоколебимость ее добродетелей и неослабевающую пылкость, и верить в искренность ее чувств. Всем этим она обладала, и за все это я к ней привязалась.

Благодаря выдающимся качествам мисс Марчмонт я могла бы протянуть с ней еще двадцать лет, если бы ее нелегкой жизни было суждено столько продлиться. Однако Господь распорядился иначе. Казалось, меня нужно было подтолкнуть к действию. Нужно было побудить, сподвигнуть, склонить, принудить к движению. Крупице человеческой симпатии, которую я принимала за драгоценную жемчужину, нужно было растаять, словно градинке, и утечь сквозь пальцы. Новую скромную службу нужно было вырвать из хватки моей легко успокоенной совести. Я хотела пойти на сделку с Судьбой: избежать редких, но грандиозных страданий, соглашаясь на малые горести и нужду. Но Судьбу подобные условия не прельстили, а Провидение не допустило жизни в костенеющем унынии и малодушной праздности.

Февральским вечером – как я хорошо запомнила – у дома мисс Марчмонт раздался голос, слышный каждому его обитателю, но понятный, вероятно, лишь одному. Тихую зиму подгоняли к концу весенние бури. Уложив мисс Марчмонт в постель, я села у камина и принялась за шитье. За окном завывал ветер; он свирепствовал весь день, но к ночи обрел другой тон – резкий, пронзительный, почти человеческий; он стенал, жаловался, негодовал; его порывы больше походили на вопли.

– Тише! Тише! – расстроенно воскликнула я и, оставив работу, зажала руками уши в тщетной попытке заглушить этот вкрадчивый, неумолимый плач.

Голос был мне знаком, и невольная наблюдательность вынудила меня подумать о том, что он сулил. Трижды жизнь мне показывала, что причудливая мелодия ветра – эти безутешные, горестные рыдания – предвещает трудные времена. Эпидемии, как я знала, нередко предзнаменовал скорбными, страдальческими всхлипами восточный ветер. Так, я полагала, и появилась легенда о банши. Еще я заметила – однако познаний мне не хватало, чтобы увериться в связи между событиями, – что до нас одновременно доходят вести о пробудившихся вулканах в разных частях света, о реках, вдруг вышедших из берегов, и о громадных волнах, обрушившихся на взморье. «Наша земля, – говорила я себе тогда, – в такие мгновения, должно быть, пребывает в смятении и неистовстве; слабейшие из нас гибнут в ее сбивчивом дыхании, распаленном вулканами».

Я прислушивалась и дрожала, мисс Марчмонт спала.

К полуночи буря улеглась за каких-то полчаса, и наступила мертвая тишина. Огонь, который едва тлел, ярко вспыхнул. Я ощутила перемену, мои чувства обострились. Отодвинув портьеру и жалюзи, я выглянула в окно и увидела, как ярко блестят в колючем морозном воздухе звезды.

Обернувшись, я заметила, что мисс Марчмонт проснулась и, приподнявшись на подушках, глядит на меня с особой серьезностью.

– Ночь выдалась ясная? – спросила она.

Мой ответ был утвердительным.

– Так я и думала, ведь ко мне вернулись силы, мне хорошо. Помоги встать. Сегодня я чувствую себя молодой, – продолжила она. – Молодой, беззаботной и счастливой. Вдруг мой недуг меня скоро оставит и мне суждено вновь стать здоровой? Это было бы чудом!

«А нашим временам чудеса не свойственны», – подумала я, дивясь ее словам. Она принялась говорить о прошлом и вспоминала случаи, происшествия и людей с одинаковой ясностью.

– Сегодня я рада своей Памяти, – сказала мисс Марчмонт. – Она мне лучшая подруга. Теперь она дарит глубокое удовлетворение: возрождает в сердце теплые и живые воспоминания – не тусклые образы, а то, что некогда было настоящим, но я почитала истлевшим, рассыпавшимся и смешанным с прахом. Мне вернулись часы, мысли, надежды моей юности. Я снова переживаю любовь всей жизни – мою единственную любовь и одну из совсем немногих привязанностей, ведь доброй женщиной меня не назовешь: я отнюдь не приветлива. Однако и у меня были чувства, сильные и верные, и у чувств моих был адресат; я дорожила лишь им, в то время как большинство готовы посвятить себя множеству бесчисленных вещей. Когда я любила и была любима, как прекрасно мне жилось! Какой чудесный год мне вспоминается – как ясно он мне видится! Какая трепетная весна – какое теплое, радостное лето – какой нежный лунный свет, серебривший осенние вечера, – как крепла надежда среди скованных льдом рек и убеленных полей той зимой! Весь год мое сердце билось в такт с сердцем Фрэнка. Мой благородный Фрэнк – мой преданный Фрэнк – мой добрый Фрэнк! Он был лучше меня во всем и к себе был куда требовательнее! Теперь я точно вижу и знаю, что немногие женщины страдали, как я, его потеряв, и немногие женщины блаженствовали, как я в его любви. Наши чувства были необыкновенными; я не сомневалась ни в них, ни в моем возлюбленном: то была чистая, бережная, возвышенная любовь, и радости она дарила без края. А сейчас я хочу спросить, в эту минуту необыкновенной трезвости ума я хочу узнать, почему у меня ее забрали? За какое злодеяние меня приговорили к тридцати годам скорби после двенадцати месяцев счастья?

Я не знаю, – помедлив, продолжила мисс Марчмонт. – Я не могу, не могу найти причину; однако сейчас я со всей искренностью скажу то, что и не мыслила сказать раньше: пути Господни неисповедимы. Да будет воля Твоя! Теперь я верю, что в смерти мы воссоединимся с Фрэнком. Раньше я в это никогда не верила.

– Значит, он мертв? – тихо спросила я.

– Голубушка, – ответила она, – в тот сочельник я нарядилась и причесалась, чтобы вечером встретить возлюбленного – совсем скоро он должен был стать моим мужем. Я сидела и ждала. Тот день вновь встает перед глазами: я вижу снежные сумерки в окне с незадернутыми портьерами – я сама так распорядилась, чтобы приметить, как Фрэнк скачет ко мне по белой дороге; я вижу и чувствую горячее пламя камина, его отблески на моем шелковом платье и собственное юное отражение в оконном стекле. Я вижу тихую зимнюю ночь и полную луну, холодную и ясную, плывущую над черными голыми кустарниками и посеребренной инеем землей. Я ждала с нетерпением, но без какого-либо сомнения. Огонь успел погаснуть, правда, света хватало, луна поднялась высоко, но все еще заглядывала в окно; стрелки часов подбирались к десяти, Фрэнк редко приезжал позже этого времени, но пару раз он все-таки задерживался.