Шарлотта Бронте – Виллет (страница 9)

Подводил ли он меня хоть раз? Нет, никогда; и вот он уже скакал сюда, мчался, чтобы искупить потерянные часы. «Фрэнк! Отчаянный ездок! – мысленно воскликнула я, с радостью и волнением прислушиваясь к галопу. – Ох уж я тебя побраню, скажу, что ты и моей шеей рискуешь, ведь все твое в самом сокровенном и нежном смысле и мое тоже». Он уже подъехал: я его видела, но, кажется, мои глаза застилали слезы, все расплывалось. Я видела лошадь, слышала стук копыт – по крайней мере, я увидела силуэт. И услышала крики. Была ли это лошадь? И что за странный, темный груз волочился за ней? Как я могла назвать то, что предстало передо мной в лунном свете? И как я могла выразить чувство, поднявшееся в моей душе?

Я смогла лишь выбежать из дома. У двери стояло крупное животное – и правда, лошадь Фрэнка, она дрожала, фыркала и тяжело дышала; под узды ее держал мужчина, и я решила, что это Фрэнк. «Что произошло?» – потребовала я. В ответ раздался резкий голос моего лакея Томаса: «Ступайте в дом, госпожа, – а затем, он обратился к служанке, которую будто чутье заставило броситься за мной из кухни: – Рут, живо уведи отсюда мисс». Но я упала коленями в снег рядом с чем-то темным – с тем, что тащила по земле лошадь – с тем, что вздыхало и стонало на моей груди, когда я подняла и притянула его к себе. Он был живым, сознание его не покинуло. Я велела внести его в дом; я не желала никого слушать и не позволила себя увести. Я владела собой в достаточной мере, чтобы оставаться хозяйкой не только себе, но и другим. Они пытались было деликатничать со мной, будто я дитя, – так всегда ведут себя с теми, кого покарала рука Господа, но я уступила лишь хирургу, и когда тот сделал все, что мог, я забрала умирающего Фрэнка к себе. Ему хватило сил прижать меня к себе, он смог произнести мое имя, он слышал, как я тихо молилась, и обнимал меня, пока я нежно и ласково его утешала.

«Мария, – вымолвил он, – я погибаю, но я в раю». – Последнее дыхание он сберег, чтобы выразить мне свою преданность. И на заре рождественского утра мой Фрэнк отправился к Богу.

С того дня, – продолжила она, – минуло тридцать лет. И я страдала; страдала до сих пор. Вряд ли я мудро распорядилась своей бедой. Мягкие, добродушные создания благодаря ей становятся почти святыми, сильных и темных душой она обращает в демонов, а я осталась всего лишь пораженной горем и эгоизмом женщиной.

– Вы сделали много добра, – заметила я, ведь мисс Марчмонт славилась щедрыми пожертвованиями.

– Ты хочешь сказать, я не скупилась там, где деньги могли облегчить чужие невзгоды. Что с того? Я расставалась с ними без труда и сожалений. Но, полагаю, отныне я буду стремиться к лучшим помыслам, чтобы подготовиться к встрече с Фрэнком. Понимаешь, мне и теперь Фрэнк важнее Господа, и если столь сильная, непреклонная любовь к его созданию, лишь к нему одному, является грехом в глазах Создателя, тогда мои шансы на спасение невелики. А что ты думаешь, Люси? Я тебе исповедовалась, будь моим духовником.

Ответ я ей дать не смогла. Мне не хватило для этого слов. Однако мисс Марчмонт заговорила так, будто его получила.

– Верно, дитя мое. Деяния Господни милосердны, пусть и не всегда нам понятны. Мы должны смириться с собственным уделом, каким бы он ни был, и постараться осчастливить других. Не так ли? Что ж, завтра я начну с того, что попытаюсь осчастливить тебя. Я хочу сделать для тебя кое-что, Люси, – то, что поможет тебе после моей смерти. Слишком много я говорю, голова уже разболелась, и все-таки я довольна. Ложись спать. Уже два часа. Как поздно ты засиживаешься, или, вернее, как поздно я, эгоистка, вынуждаю тебя со мной сидеть. Ступай и не тревожься обо мне, думаю, спать я буду хорошо.

Она приготовилась ко сну. И я направилась к своей постели, которая стояла здесь же, в каморке при ее комнате. Минула тихая ночь, и, верно, так же тихо настал последний час мисс Марчмонт, безмятежно и милосердно: утром ее нашли бездыханной, почти остывшей, зато покойной и умиротворенной. Ее внезапная оживленность и перемена настроения были предвестниками удара, одного припадка хватило, чтобы оборвать жизнь, столь долго омраченную страданием.

Глава V. Новая страница

После смерти моей госпожи я опять осталась совсем одна и была вынуждена искать новое место. Тогда мои нервы, должно быть, были слегка – совсем слегка – расстроены. Признаю, выглядела я не лучшим образом: худая, изнуренная, осунувшаяся – будто не спала ночами, будто работала до изнеможения, будто погрязла в долгах и осталась без крыши над головой. Впрочем, долгов у меня не было, и деньги кое-какие имелись: пускай мисс Марчмонт и не успела мне помочь, как намеревалась той ночью, за службу мне сполна заплатил ее двоюродный брат и наследник, прижимистого вида человек с заостренным носом и узким лбом, который, как я много позже услыхала, оказался настоящим скрягой – полной противоположностью своей щедрой родственнице, чью память и по сей день чтят бедняки. Имея в распоряжении пятнадцать фунтов, здоровье, пошатнувшееся, но не сломленное, и душевные силы в аналогичном состоянии, я вполне могла считать свое положение более завидным, чем у многих. Однако я находила его непростым, и всю его затруднительность я осознала в день, когда осталась ровно неделя, чтобы покинуть нынешний приют, при этом нового не наблюдалось.

Мне было больше не к кому обратиться за советом, кроме моей старой няни, и я отправилась ее повидать в крупное имение неподалеку от дома мисс Марчмонт, где она теперь служила экономкой. Я провела с ней несколько часов; она постаралась меня утешить, но не знала, чем помочь. С тяжестью на душе я ушла от нее уже в сумерках. Мне предстоял обратный путь в две мили; стоял ясный, морозный вечер. Несмотря на одиночество, бедность и трудности, мое сердце, питаемое и ободряемое силой юности – на тот момент мне еще не минуло и двадцати трех лет, – билось легко и спокойно. Я уверена, что спокойно, иначе я дрожала бы на той дороге среди стылых полей, где поблизости не виднелось ни деревеньки, ни фермы, ни домика: я робела бы, ведь луна не освещала мне путь – лишь слабые звезды; я робела бы еще больше, ведь сегодня северная сторона неба вдруг озарилась странными, подвижными всполохами – полярным сиянием. Однако его появление вселило в меня нечто противоположное страху. Оно будто придало мне свежих сил. Я вдохнула их вместе с холодным, колючим воздухом. На ум пришла смелая затея, и моему уму хватило ресурса ее принять.

«Уезжай из этой глуши. Отправляйся в другие края».

«Куда же?» – возник следом вопрос.

Далеко заглядывать мне не пришлось; обращая взор из скромного поселения, расположенного на широкой, плодородной равнине в сердце Англии… воображение нарисовало мне то, что я еще никогда не видела наяву, – я увидела Лондон.

На следующий день я вернулась в имение, вновь попросила повидать экономку и поведала той о своем решении.

Миссис Баррет была женщиной степенной и рассудительной, хотя о мире она знала едва ли больше моего; однако, несмотря на степенность и рассудительность, она и не подумала обвинить меня в сумасбродстве – что неудивительно, ведь моя серьезность до сих пор служила подобно серому плащу с капюшоном. Благодаря ей я могла без последствий, как и без чьего-либо одобрения, позволить себе поступки, за совершение которых некоторые сочли бы меня мечтательной или даже экзальтированной, выкажи я смятение или возбуждение.

Когда, возясь с апельсиновой цедрой для джема, миссис Баррет неторопливо размышляла о возможных трудностях, за окном промчался мальчик и вбежал в комнату. Прелестный ребенок, смеясь и приплясывая, подскочил ко мне – мы уже знали друг друга (как и я его мать – молодую замужнюю дочь хозяев дома), – и я посадила его к себе на колени.

Теперь мы с матерью мальчика занимали разное положение в обществе, но раньше учились в одной школе: тогда я была десятилетней девочкой, а она – шестнадцатилетней девицей; я помнила ее миловидной, но посредственной ученицей на класс младше меня.

Я любовалась темными глазами мальчика, когда в комнату вошла мать, молодая миссис Ли. Какой же красивой и доброй женщиной стала та благонравная, хорошенькая, пусть и слегка недалекая девушка! Замужество и материнство изменили ее так, как, по моим наблюдениям, меняли и более бестолковых девиц. Меня она не вспомнила. Я ведь тоже изменилась, хотя, боюсь, не в лучшую сторону. Я и не попыталась напомнить о себе, к чему? Она пришла, чтобы забрать сына на прогулку; за ней следовала няня с младенцем на руках. Я упоминаю нашу встречу лишь потому, что миссис Ли говорила с няней по-французски (очень дурно, к слову, и с безнадежно дурным произношением, чем невольно вызвала в памяти школьные годы) – так я и узнала, что ей служит иностранка. Ее сын бегло щебетал на французском. Когда они все ушли, миссис Баррет заметила, что молодая госпожа привезла эту няню с собой два года назад по возвращении из поездки на материк, что с иностранкой обращаются почти так же хорошо, как с гувернанткой, и вся ее работа состоит из прогулок с младенцем и болтовни на французском с мастером Чарльзом. «А еще, – прибавила миссис Баррет, – по ее рассказам, за границей полно англичанок, которые припеваючи живут в семьях, как и она».