Шарлотта Бронте – Виллет (страница 10)

Я запомнила эти сведения, словно рачительная хозяйка, что хранит будто бы бесполезные лоскутки и обрывки, дабы ее прозорливый ум попозже нашел им применение. Перед моим уходом старая нянюшка дала мне адрес одной чопорной, благопристойной гостиницы в столице, где некогда имели привычку останавливаться мои дядья.

Поездка в Лондон уготовила мне куда меньше опасностей и трудностей, чем может подумать читатель. На самом деле дорога заняла всего пятьдесят миль. Моих средств хватало на билет, несколько дней проживания и обратный путь, если бы не удалось найти причины задержаться. Эту поездку я воспринимала как краткую передышку после тяжких трудов, а не как роковое приключение. Обо всех своих делах стоит отзываться сдержанно: это сохраняет спокойствие ума и тела, в то время как от красноречивых замечаний и тому, и другому свойственно бросаться в жар.

Тогда дорога в пятьдесят миль занимала один день (напомню, речь идет о прошлом: мои волосы, которых долго не касался иней прожитых лет, наконец побелели и теперь под белым же чепцом напоминают о снеге). Сырым февральским вечером, около девяти часов, я приехала в Лондон.

Знаю, мой читатель не будет рад, если я примусь подробно и художественно описывать первые впечатления, за что я не в обиде, поскольку у меня не было ни настроения, ни времени их смаковать; тому вовсе не способствовал поздний час в дождливый вечер, в этой пустыне, в этом Вавилоне, чьи простор и новизна стали серьезным испытанием трезвой мысли и самообладанию, которыми, за неимением более щедрых даров, меня наградила Природа.

Когда я сошла с дилижанса, непривычный говор извозчиков и другого люда вокруг поразил меня, словно иностранная речь. Еще никогда я не слышала столь рубленый английский язык. Однако мне удалось его понять и быть понятой самой, чтобы в сохранности доехать со своим сундуком до старого трактира, адрес которого мне дали раньше. Каким сложным, каким томительным и непонятным казался мой отъезд! В незнакомом городе, в незнакомом трактире, утомленная дорогой, сбитая с толку темнотой, дрожащая от холода, без опыта или подсказки, что мне делать дальше, я тем не менее должна была что-то делать.

Я решила довериться собственной рассудительности. Однако рассудительность вдруг растерялась и застыла, подобно другим моим качествам, и лишь крайняя необходимость заставила ее кое-как взяться за вверенное дело. Так, она расплатилась с носильщиком: учитывая непростые обстоятельства, я не виню ее за то, что она позволила себя обсчитать; она справилась о комнате у полового, она робко позвала горничную, и, сверх того, она стойко вынесла надменность молодой особы, когда та пришла в комнату.

Помню, эта горничная стала для меня образцом городской красоты и моды. Как ладно сидели на ней платье и чепец – я все гадала, где их пошили. Речь у нее была бойкая и отрывистая, говорила она так, словно меня отчитывала, а щегольской наряд ее словно тайком усмехался над моим простым провинциальным платьем.

«Что ж, ничего не поделаешь, – сказала я себе. – К тому же новый город, новые обстоятельства – я освоюсь».

Не теряя хладнокровия с маленькой высокомерной горничной и придерживаясь той же манеры с половым, похожим на священника в своем черном сюртуке и белой манишке, я со временем удостоилась их любезности. Думаю, сначала они приняли меня за прислугу, но потом изменили мнение и обращались со мной со смесью учтивости и покровительства.

Я прекрасно справлялась: перекусила, отогрелась у камина и, наконец, заперлась у себя. Но стоило мне опуститься на колени перед постелью, сложить руки на подушке и склонить голову, нахлынула ужасная тоска. Мое трудное положение вдруг встало перед глазами, подобно призраку. Странным, одиноким и почти лишенным надежды явилось оно мне. Что я делаю здесь, в великом Лондоне, совсем одна? Что я должна делать завтра? Какое будущее меня ждет? Кому до меня есть дело в этом мире? Откуда я пришла? И куда держу путь? Что мне делать?

Обильными слезами я смочила подушку, волосы, руки. Следом пришли мрачные, горькие раздумья, но все же я не жалела о сделанном шаге и не хотела отступать. Смутная, зато крепкая убежденность, что идти вперед лучше, чем назад – что со временем, пускай трудный и тернистый, мне непременно откроется путь, – возобладала над другими чувствами, ее сила заглушила остальные мысли, и я, наконец успокоившись, смогла помолиться и отправиться в постель. Едва я погасила свечу и легла, как низкий, глубокий, мощный звон огласил ночь. Сначала я не узнала этот звук. Но он повторился двенадцать раз, и с двенадцатым гулким, дрожащим, печальным ударом я произнесла: «Сегодня Святой Павел – мой заступник».

Глава VI. Лондон

На следующий день наступило первое марта, и когда я проснулась, встала и отдернула портьеру, то увидела, как сквозь туман пробивается солнце. Высоко над крышами домов, почти вровень с облаками, показалась величественная, округлая громада, темно-синяя и матовая – купол собора. Пока я смотрела на него, внутри меня что-то дрогнуло, вечно связанные крылья души моей слегка расправились, и я вдруг почувствовала, что до того я жизнь по-настоящему не знала, но вот-вот узнаю. В то утро моя душа разрослась так же быстро, как тыква пророка Ионы.

«Хорошо, что я приехала, – сказала я себе, наскоро одеваясь и приводя себя в порядок. – Вокруг витает дух великого Лондона, и он мне нравится. Разве это не удел малодушных – всю жизнь прятаться в глуши, позволив безвестности поглотить их дарования?»

Одевшись, я спустилась в столовую, не растрепанная и измученная после долгой дороги, а опрятная и отдохнувшая. Когда половой подал завтрак, я заговорила с ним спокойно, но весело; и после десятиминутной беседы мы уже знали друг о друге все необходимое.

Половой был седым пожилым мужчиной, который служил здесь, наверное, лет двадцать. Подсчитав в уме, я предположила, что он, должно быть, встречал моих дядюшек, Чарльза и Уилмота, которые часто останавливались в этом трактире пятнадцать лет назад. Я назвала их имена, половой их вспомнил сразу и с почтением. Обозначив наше родство, я тем самым наконец прояснила для него свое положение и произвела положительное впечатление. Он заметил, что я похожа на дядюшку Чарльза: полагаю, он был прав, потому что миссис Баррет не раз говорила то же самое. На смену его прежней неловкой в своей неопределенности манере пришла услужливая любезность, и теперь мои разумные вопросы получали внятные ответы.

Окно маленькой столовой выходило на узкую, совершенно тихую и вполне чистую улочку: редкие прохожие ничем не отличались от тех, что увидишь в провинции; никакой угрозы не предвиделось, и я решилась на вылазку в одиночестве.

Позавтракав, я вышла из трактира. Сердце наполняли восторг и радость: прогулка по Лондону без спутников уже казалась приключением. Я добралась до улицы Патерностер, давно облюбованной книготорговцами. Я зашла в лавку некоего Джонса и купила книжицу – роскошь, которую едва могла позволить, но я надеялась однажды подарить или отправить ее миссис Баррет. Мистер Джонс, деловой сухощавый мужчина, стоял за прилавком и казался величайшим из живущих, а я – одной из счастливейших.

То утро выдалось богатым на разнообразные впечатления. Дойдя до собора Святого Павла, я зашла внутрь и поднялась на купол, увидав оттуда весь Лондон с его рекой, мостами, церквями; я увидела древний Вестминстер и зеленые, залитые солнцем сады Темпла, и ярко-голубое мартовское небо над головой, и полупрозрачную дымку между ними.

Спустившись, я отправилась бродить куда глаза глядят. В тихом упоении свободой и весельем я вдруг оказалась – сама не знаю как – в самом центре городской суеты. Я наконец увидела и почувствовала Лондон по-настоящему: я попала на Стрэнд-стрит и прошлась по Корнхилл, я влилась в жизнь вокруг, я смело пересекала шумные перекрестки. Эта прогулка, еще и в полном одиночестве, подарила мне, возможно, безрассудное, зато неподдельное удовольствие. В дальнейшем я повидала и Вест-Энд, его парки и великолепные площади, но Сити пришелся мне по сердцу куда больше. Сити будто не терпит легкомыслия: он весь в заботах, спешке, трескотне, но исключительно по делу. Сити живет работой, а Вест-Энд – развлечениями. Вест-Энд сможет приятно удивить, но Сити вас взбудоражит.

Когда я наконец утомилась и проголодалась (годами я не ощущала такой здоровый голод), то около двух часов дня вернулась в свой старый, сумрачный и тихий трактир. К обеду подали два блюда: простое жаркое и овощи, – и оба показались мне изумительными, они были куда вкуснее, чем легкие постные кушанья, которые кухарка посылала наверх моей доброй почившей госпоже и мне, и чей вид и вкус едва ли пробуждал в нас аппетит! С приятной усталостью я прилегла на трех стульях, поставленных в ряд (комната не могла похвастаться кушеткой), и задремала, а затем, проснувшись, провела в раздумьях два часа.

Мой душевный настрой и обстоятельства теперь наиболее благоприятствовали принятию нового, твердого, смелого – и, возможно, отчаянного – решения. Терять мне было нечего. Тихое отвращение к прежнему затворничеству перекрывало дорогу назад. Потерпи я неудачу в том, что придумала сейчас, кому это, кроме меня, навредит? Погибни я вдали от – дома, хотела я сказать, только дома у меня не было, – Англии, кто бы меня оплакивал?