Шарлотта Бронте – Виллет (страница 7)

И наскоро проглотив чай, он взял свечу, уселся за книги и с головой ушел в учебу.

«Мышка» тихонько подкралась к нему, опустилась на пол, уткнувшись лицом в ковер, и так молча пролежала у его ног, не меняя положения, до самого отхода ко сну. Раз, я заметила, Грэм, который и не догадывался об ее близости, задел девочку ступней. Она отодвинулась на пару дюймов. А через минуту ее ручка, до того прикрывавшая глаза, вылезла, чтобы погладить его неугомонную ногу. Когда ее позвала няня, Полина покорно встала и вышла, сдержанно пожелав всем нам спокойной ночи.

Не скажу, что спустя час в спальню я поднималась в ужасе, но все-таки мной овладело беспокойное предчувствие, что мирно спящей эту девочку я не застану. Чутье меня не обмануло: она, озябшая, нахохлившись, сидела у постели, подобно белой птице. Я не знала, как с ней заговорить, ведь она была совсем не похожа на других детей. Однако она сама обратилась ко мне. Когда я закрыла дверь и поставила светильник на туалетный столик, Полина повернулась ко мне:

– Я не могу… совсем не могу уснуть, и поэтому я не могу… совсем не могу жить!

Я спросила, что ее так тяготит.

– Кошмарные штрадания! – жалобно пролепетала она.

– Позвать миссис Бреттон?

– Что за глупости! – с досадой ответила Полина.

И верно: я прекрасно знала, что стоило шагам миссис Бреттон раздаться за дверью, девочка тут же нырнула бы под одеяло, не издавая не звука. Пускай она беззастенчиво демонстрировала свою эксцентричность передо мной, едва ли испытывая ко мне хоть подобие приязни, в глазах миссис Бреттон она оставалась послушной и немного забавной юной девицей. Я взглянула на Полину: ее щеки пылали багрянцем, в потемневших и блестящих от переживаний глазах читалась тревога, и мне стало ясно, что в таком состоянии до утра ее держать нельзя. Я догадалась, как облегчить ее положение.

– Хочешь пожелать Грэму спокойной ночи еще раз? – спросила я. – Он еще не ушел к себе.

Она сразу потянулась ко мне, чтобы я взяла ее на руки. Укутав девочку в шаль, я понесла ее в гостиную. Грэм как раз собирался выходить.

– Она не сможет уснуть, пока не поговорит с тобой, – сказала я. – Ей не хочется расставаться.

– Избаловал я ее, – шутливо ответил он и, забрав у меня Полину, поцеловал ее пылающее личико и горячие губы. – Значит, Полли, ты любишь меня даже больше, чем папу…

– Я правда тебя люблю, а вот ты меня – ни капельки, – прошептала она.

Девочку убедили в обратном, вновь поцеловали и вернули мне, я отнесла ее в спальню, но, увы, покой она так и не обрела.

Подумав, что теперь она меня выслушает, я решила сказать ей:

– Полина, не печалься, что Грэм не относится к тебе так же, как ты к нему. Это в порядке вещей.

Она молча взглянула на меня, будто спрашивая: «Почему?»

– Потому что он – мальчик, а ты – девочка, ему шестнадцать лет, а тебе только шесть, он силен, и характер у него веселый, а у тебя – наоборот.

– Но я очень его люблю, он должен любить меня хоть немножко.

– Ты ему не безразлична. Ты ему нравишься. Ты его любимица.

– Правда?

– Да, не видела, чтобы он так относился к другим детям.

Мои слова ее немного успокоили; сквозь ее душевные муки проглянула улыбка.

– Но, – продолжила я, – не ропщи и не жди от него слишком многого, иначе Грэм посчитает тебя чересчур надоедливой и его симпатии придет конец.

– Конец! – тихо повторила она. – Тогда я буду хорошей, я постараюсь быть хорошей, Люси Сноу.

Я уложила ее в постель.

– А он меня простит? – спросила она, когда я начала раздеваться. Я заверила ее, что сейчас Грэм не сердится и что совет ей дан на будущее.

– Но будущего нет, – возразила она. – Я ведь уезжаю. Мы с ним хоть когда-нибудь увидимся, если меня не будет в Англии?

Я дала ей обнадеживающий ответ и погасила свечу. Около получаса мы лежали в тишине, и я подумала, что Полина, наконец, заснула, но тут фигурка в белом вновь села в постели, раздался тонкий голосок:

– Мисс Сноу, а вам нравится Грэм?

– Нравится? Да, чуть-чуть.

– Только чуть-чуть… А он нравится вам так же, как мне?

– Вряд ли. Нет, не так, как тебе.

– Он вам сильно нравится?

– Я же сказала, что он мне нравится чуть-чуть. Какой смысл питать к нему сильную симпатию, если у него полно недостатков.

– Недостатков?

– Как и у всех мальчиков.

– Даже больше, чем у девочек?

– Скорее всего. Мудрецы говорят, что неразумно считать кого-либо совершенным. А что касается симпатий и антипатий, то мы должны ко всем относиться дружелюбно и никого не боготворить.

– А вы мудрая?

– Я к этому стремлюсь. Пора спать.

– Я не могу спать. А у вас не болит вот тут, – спросила она, положив ручонку себе на грудь, – когда вы думаете, что вам придется покинуть Грэма, потому что ваш дом не здесь?

– Полли, не стоит так страдать, ведь скоро ты вернешься к отцу. Неужели ты его забыла? Разве ты больше не хочешь быть его маленькой спутницей?

После моего вопроса в спальне повисла мертвая тишина.

– Ложись и спи, – велела я.

– У меня постель холодная, – сказала она. – Я не могу ее согреть.

Я увидела, как девочка дрожит.

– Ложись ко мне, – предложила я, надеясь, но не веря, что она послушается, ведь упрямства этой чудной маленькой девочке было не занимать, и особенно часто она капризничала со мной.

Однако Полина мгновенно, подобно призраку, возникла у моей постели. Я пустила ее к себе. Она замерзла, и я грела ее в своих объятиях. Полина дрожала от волнения, я утешала ее. Обласканная и успокоенная, она наконец задремала.

«Престранное дитя, – подумала я, глядя на спящую девочку в лунном свете, и бережно промокнула ее мерцающие веки и влажные щеки носовым платком. – Как она удержится в нашем мире, как выстоит в жизненной борьбе? Как она вынесет то горе и те отказы, те страдания и унижения, которые, как мне подсказывали книги и собственный разум, уготованы всем живущим?

Полина уехала на следующий день. Прощаясь, она трепетала, как лист на ветру, но проявила достойную сдержанность.

Глава IV. Мисс Марчмонт

Покинув Бреттон, что произошло через несколько недель после отъезда Полины – тогда, надо заметить, я не думала, что больше не вернусь, и вновь пройтись по мирный старым улочкам мне не суждено, – я отправилась домой. Напрашивается предположение, будто я, вне сомнения, была счастлива спустя полгода разлуки вновь обнаружить себя в лоне семьи. Что ж, безобидное предположение никому не навредит, поэтому оставим все как есть. Дабы подкрепить его, я позволю читателю представить меня в течение следующих восьми лет в виде шхуны, легшей на дрейф в безмятежной гавани – рулевой растянулся на палубе, подставив лицо небу, и закрыл глаза, погрузившись, если угодно, в долгую молитву. Великому множеству девочек и женщин предрекают подобную судьбу, почему бы и мне не быть в их числе?

Представьте меня праздной, сытой и счастливой среди подушек, убаюканной легким бризом, на нагретой солнцем палубе. Однако я, должно быть, в итоге свалилась за борт или потерпела крушение. Слишком хорошо я помню времена – нескончаемые времена, – когда царили холод, опасность, распри. И поныне в дурных снах я захлебываюсь в их яростных горько-соленых волнах, что ледяными тисками сдавливают мне легкие. Тогда я попала в шторм, и длился он не один час и не один день. Много дней и ночей подряд на небе не показывались ни солнце, ни звезды, мы сами рубили мачты, свирепствовала буря; надежды на спасение мы лишились. В конце корабль наш разбился, а экипаж погиб.

Если память меня не подводит, о своих горестях я никому не рассказывала. Хотя кому мне было жаловаться? Миссис Бреттон я давно потеряла из виду. Препоны, учиненные другими, еще несколько лет назад ослабили нашу связь, а затем та и вовсе оборвалась. К тому же время и для нее не поскупилось на перемены: богатое наследство, попечительницей которого ее назначили до совершеннолетия сына и которое по большей части было вложено в акции некоего предприятия, растаяло; поговаривали, что от первоначального состояния остались лишь крохи. Грэм, по слухам, освоил какую-то профессию, и они с матерью уехали из Бреттона, обосновавшись в Лондоне. Итак, у меня не осталось ни одной возможности на кого-либо опереться, и рассчитывать я могла только на себя. Я знаю, что по натуре своей не была ни самодостаточной, ни деятельной, таковой меня – как и многих других – вынудили стать обстоятельства; и когда за мной послала мисс Марчмонт, живущая по соседству старая дева, я подчинилась ее просьбе в надежде получить хоть какое-нибудь занятие.

Мисс Марчмонт жила в красивом особняке и была женщиной состоятельной, однако немощной вот уже как двадцать лет: ревматизм искалечил ее ступни и руки. Она никогда не спускалась вниз: ее спальня примыкала к гостиной. Я много слышала о мисс Марчмонт и ее причудах (характер у нее был весьма эксцентричный), но до той поры мы ни разу не встречались. Передо мной предстала седая морщинистая женщина, посуровевшая от одиночества и долгого недуга, раздражительная и, вероятно, требовательная. Как оказалось, ее горничная, точнее, компаньонка, которая служила при ней несколько лет, выходила замуж, и мисс Марчмонт, узнав о моей сиротской доле, решила послать за мной, чтобы подыскать в моем лице замену. Она предложила мне место, когда мы, выпив чаю, вдвоем сидели у камина.

– Будет нелегко, – прямо сказала она. – Мне требуется много внимания, и ты будешь целый день проводить взаперти, хотя, по сравнению с тем, как ты жила в последнее время, вероятно, ты найдешь пребывание здесь вполне сносным.