Шарлотта Бронте – Виллет (страница 6)

– Подожду, пока он выйдет, – с достоинством ответила она. – Ему придется встать, чтобы открыть мне дверь – не буду его утруждать.

У юного Бреттона был любимый пони, на котором он часто выезжал, девочка всегда наблюдала за ним из окна. Ей тоже хотелось прокатиться на пони вокруг дома, но она и не подумала бы просить о таком одолжении. Однажды она вышла во двор и, прислонившись к калитке, смотрела, как он спешивается; страстная мечта о веселой прогулке верхом горела в ее глазах.

– Ну что, Полли, хочешь покататься? – легко предложил Грэм.

Полагаю, она сочла его тон чересчур небрежным.

– Нет, спасибо, – холодно ответила девочка и отвернулась.

– Зря, – продолжил он, – тебе понравится, я уверен.

– Мне это ни капельки не интересно.

– Неправда. Ты сказала Люси Сноу, что просто мечтаешь покататься.

– Люси Сноу – шплетница! – донеслось до меня (несовершенная дикция Полины была единственным, что соответствовало ее возрасту), и с этими словами она отправилась в дом.

Вскоре последовав за ней, Грэм заметил своей матери:

– Мама, нашу гостью, случайно, не подбросили эльфы? В жизни не встречал столь необычного ребенка. Правда без нее я заскучал бы: она развлекает меня куда больше, чем ты или Люси Сноу.

– Мисс Сноу, – обратилась ко мне Полина (недавно она завела привычку болтать со мной перед сном), – вы знаете, в какой день недели Грэм мне нравится больше всего?

– Как я могу знать что-то настолько странное? Неужели в один день из семи он ведет себя не так, как в другие шесть?

– Конечно! Разве вы не видите? Значит, не знаете? Он приятнее всего по воскресеньям: проводит с нами целый день и весь вечер, а еще он спокоен и очень добр.

Ее наблюдение нельзя было назвать безосновательным: после похода в церковь Грэм затихал, а вечер предпочитал провести в умиротворенной праздности у камина в гостиной. Обычно он усаживался на диван и подзывал к себе Полли.

Грэм несколько отличался от своих ровесников: удовольствие он находил не только в бурной деятельности, но порой и в тихой задумчивости; он охотно читал, и его выбор книг был не то чтобы беспорядочным: в нем прослеживались определенные вкусы и даже интуитивное чутье. И хотя он редко делился впечатлениями о прочитанном, я часто видела, как он о нем размышлял.

Полли подкладывала под колени подушечку, садилась возле Грэма на пол, и они приступали к негромкой, приглушенной беседе, обрывки которой мне порой удавалось расслышать. Действительно, воскресенье особенно благотворно влияло на настроение Грэма, и он был склонен к мягкости более, чем во все другие дни.

– На этой неделе ты учила какие-нибудь гимны, Полли?

– Я выучила один, очень красивый, в нем четыре строфы. Хочешь послушать?

– Только пой как следует, не торопись.

Тонкий голос начинал петь, вернее, читать нараспев новый гимн, а Грэм критиковал ее манеру и объяснял, как будет правильно. Она быстро исправлялась, в точности повторяя за ним; кроме того, ей хотелось угодить Грэму, поэтому она показывала себя хорошей ученицей. После гимна следовало чтение вслух, для чего нередко выбирали Библию: здесь Полину поправлять почти не требовалось, простые повествовательные главы ей давались без труда, а если еще и тема была ясна и интересна, то читала она с впечатляющей выразительностью. Иосиф, брошенный в яму, призвание Самуила, Даниил во львином рву были ее любимыми сюжетами. Но наиболее остро она чувствовала трагизм первого.

– Бедный Иаков! – восклицала иногда Полли с дрожью в голосе. – Как же он любил Иосифа! Так же сильно, – однажды добавила она, – как я тебя, Грэм. Если бы ты умер (здесь Полли заново открывала книгу в поисках нужной строчки), то я бы не захотела утешаться и «с печалью сошла бы к тебе в преисподнюю»[3].

Затем тонкими руками она обвила Грэма, притянув к себе его львиную голову. Помню, этот жест тогда поразил меня горячностью и навеял мысли о диком, прирученном лишь наполовину звере, которого вдруг беспечно решили осыпать ласками. Нет, я не боялась, что Грэм ранит или грубо ее отвергнет, и все же он вполне мог отстраниться от нее с досадой и нетерпением, что стало бы для девочки ударом. Хотя в целом он покорно сносил ее проявления чувств, и иногда столь горячая преданность даже вызывала у него умиление, мелькавшее в смягчившемся взгляде. Однажды он сказал:

– Полли, ты любишь меня так, будто ты моя младшая сестричка.

– Я правда тебя люблю, – ответила она. – Очень сильно.

Развлекать себя изучением ее натуры мне оставалось недолго. Полина едва ли провела в Бреттоне два месяца, когда пришло письмо от мистера Хоума: он писал, что теперь живет с родней по матери на континенте, что Англия вконец ему опостылела и вряд ли он вернется сюда в ближайшие годы, поэтому выражал намерение немедленно вызвать дочь к себе.

– Интересно, как она примет эту весть? – задумалась миссис Бреттон, прочитав письмо.

Мне тоже стало интересно, и я вызвалась сообщить Полине новости.

Войдя в гостиную, – в нарядной и спокойной комнате девочка любила сидеть одна, что ей дозволялось, поскольку там она ничего не трогала, вернее, не пачкала ничего из того, к чему притрагивалась, – я увидела ее, разместившуюся у окна на оттоманке, подобно юной одалиске, в полутени от ниспадающей портьеры. Она выглядела довольной в окружении предметов своего досуга: белого ящичка для рукоделия, лоскутков муслина и лент для кукольной шляпки. Сама же кукла, в ночном чепце и рубашке, лежала в колыбели, и Полина ее укачивала с видом полной уверенности в ее разумности и умении спать и одновременно разглядывала книжку с картинками, которая лежала у нее на коленях.

– Мисс Сноу, – прошептала девочка, – эта книга просто чудесная. Кэндис, – (так Грэм окрестил ее куклу, чье смуглое личико и правда напоминало об Эфиопии[4]), – уснула, и я могу вам все рассказать, только давайте потише, чтобы ее не разбудить. Книгу мне дал Грэм. В ней говорится о разных странах далеко-далеко от Англии, до них можно добраться только на корабле. Там живут дикари, и одеваются они совсем не так, как мы: некоторые даже почти ничего не носят, чтобы было прохладнее, у них ведь очень жарко. Вот на картинке видно, как они в пустыне – это такая равнина, усыпанная песком, – толпой окружили мужчину в черном – это добрый-предобрый англичанин-миссионер, он стоит под пальмой и проповедует, – для большей ясности указала она на цветную иллюстрацию. – А эти картинки еще удивительнее (на миг она забыла о грамматике). Вот Великая китайская стена, а вот китайская дама – сама взрослая, а ножки меньше, чем мои. Тут нарисовали дикую лошадь в Тартарии, а здесь, совсем необычайно, – страну без полей, лесов и садов, там есть только снег и лед. А еще кости мамонтов, но мамонты там больше не живут. Вы не знаете, что это такое, но я вам объясню, Грэм мне уже рассказал. Это такие огромные косматые звери, один занял бы здесь целый коридор, но они не кровожадные и людей не едят, так Грэм говорит. Он думает, что, если бы я встретила в лесу мамонта, он ничего мне не сделал бы, может, только затоптал бы, попади я ему под ноги, как если бы я гуляла на лугу и раздавила кузнечика, даже не заметив.

И она продолжила щебетать в том же духе.

– Полли, – наконец перебила я, – а ты хочешь путешествовать?

– Еще не пора, – чопорно сказала она. – Может, лет через двадцать, когда я вырасту и стану такой же высокой, как миссис Бреттон, мы будем путешествовать с Грэмом. Мы поедем в Швейцарию и залезем на Монблан. А однажды поплывем в Южную Америку и доберемся до верхушки Чибо… Чимборасо.

– А сейчас ты поехала бы, если бы папа был с тобой?

Ответ, которому предшествовала долгая пауза, явил ее склонность к резким перепадам настроения:

– К чему болтать такие глупости? Зачем вы вдруг заговорили о папе? Я только недавно стала счастливой и больше не думаю о нем постоянно, а теперь все придется начинать заново!

Ее губы задрожали. Я поспешила рассказать ей о письме и распоряжении, чтобы они с Харриет немедля собирались в дорогу.

– Ну что, Полли, разве ты не рада?

Она молчала. Отложив книгу и перестав качать колыбель, она смотрела на меня без улыбки.

– Разве ты не хочешь поехать к папе?

– Конечно, хочу, – наконец промолвила она тем едким тоном, к которому обычно прибегала в разговорах со мной и который не походил на ее манеру обращаться с миссис Бреттон и уж тем более с Грэмом.

Мне хотелось выведать, что у Полины еще на уме, но та больше не желала разговаривать. Она торопилась расспросить миссис Бреттон, чтобы найти подтверждение моих слов. Под влиянием столь значимых новостей Полина сохраняла совершенную серьезность целый день. Вечером, когда Грэм возвестил о своем возвращении, она подошла ко мне и принялась поправлять ленту моего медальона и гребень в моей прическе. За этим занятием и застал ее Грэм, когда вошел в комнату.

– Вы скажете ему? – шепнула она. – Скажите, что я уезжаю.

За чаем я выполнила ее просьбу. Случилось так, что именно в тот день Грэм был полностью поглощен мыслями о награде, ради которой участвовал в школьных соревнованиях. Новость пришлось повторить дважды, прежде чем он обратил на нее внимание, и то лишь короткий миг.

– Полли уезжает? Как жаль! Милая Мышка, мне будет ее не хватать. Мама, давай пригласим ее снова.