В саду цветы свои покажут лица.
Пока в окно ты смотришь, прослезится
Ребёнок твой. На мой могильный вал,
Где цвет багряных роз расцвёл, увял,
Суровых вечных звёзд глядят зеницы.
И я в прихожей Смерти, там, где тьма,
Тебя дождусь, протягивая руки,
Слух напрягу – твой слышать робкий шаг;
И руки мои станут как тесьма,
Когда дышать ты тяжко будешь в муке;
Как саван твой – я немощен и наг.
Забвение
Увы! воюет Время против Бед,
Смиряет болью вспомненных утрат,
Даёт за злато скорби гниль и смрад
Раскаянья с забвением вослед.
Носить я должен траур много лет,
Душою вечно должен быть распят,
И мысли, словно волны, бросить в ад
Пустыни моря должен дать обет.
Но жизнь своей игрушкой расписной
Манит меня, как деток, непрестанно,
Простите, что неверен был и зол.
Умру душой, коль в радости хмельной,
Погруженной в забвенье иль обманы
Рассудка, не тебя я предпочёл.
Эрнест Даусон[284]
(1867–1900)
Что есть любовь?
Что Любовь?
Ведь глупость это,
Радость иль тоски примета?
Счастье вновь,
Иль без счёта, иль ни йоты?
Что Любовь?
Хочешь, млей:
Та глупость – сладость,
И тоска в любви, и радость!
Всё есть в ней.
Ей ненастье лучше счастья.
Хочешь, млей!
Спросишь, где
Любовь укрылась?
Иль её познаешь милость
Ты везде?
Коль поймаешь – то взнуздаешь;
Только где?
А весной
Любви почины:
С гор прокладывать в долины
Путь блажной.
После встанет и обманет
Вас весной.
Из сборника «Стихотворения» (1896)
Non sum qualis eram bonae sub regno Cynarae[285]
Ax, прошлой ночью тень меж нашими губами
Легла, Динара[286]! Вздох смешался тихий твой
С лобзаньем и вином, в душе моей – с мольбами;
Я безутешен был и болен страстью старой,
Безрадостен, склонившись головой:
Тебе я верен был, как только мог, Динара!
Я сердцем ощущал, как её сердце билось,
В объятиях любви всю ночь она спала,
В лобзаньях с уст её благоуханье лилось;
Я безутешен был и болен страстью старой,
С унылою зарёй смешалась мгла: 
