Все нужные мне узы будут сняты,
И воля скинет все свои одежды,
Я с первой грёзой сна увижу путь
И побегу к душе твоей крылатой.
Мэри Элизабет Кольридж[249]
(1861–1907)
Из сборника «Поклонники фантазии» (1896)
Ведьма
Я очень долго ходила в снегу,
Но я слаба и мала,
Мокрая шубка, сжатые зубки,
Дорога была тяжела.
Бродила я по цветущей земле,
А здесь лишь несколько дней.
Меня на порог поставьте, и в дом пустите скорей.
Леденящий ветер – жестокий враг,
Я долго стоять не могу,
Жёсткие руки, в голосе – муки,
И смерть на каждом шагу.
Я всё же крошка-девица,
Ножкам моим всё больней.
Меня на порог поставьте, и в дом пустите скорей.
Её голос на женский голос похож,
В нём страсти сердечной звук.
Она явилась, и пламя забилось,
И сникнув, погасло вдруг.
С тех пор не горел больше мой очаг,
Ведь я торопился к ней,
Её на порог поставить, и в дом пустить поскорей.
Из сборника «Награда фантазии» (1897)
Мгновение
Короной красной облака
Венчают пики гор.
На бурном небе свысока
Ярится солнца взор.
Зачем ты смотришь на меня,
Вздыхая все года?
Во все века такого дня
Не будет никогда.
Из сборника «Стихотворения» (1908)
Замужество
Одна ты не спишь, не проснёшься одною,
Мечты и молитвы теперь вдвойне;
И сестры сказали порой ночною:
Тебя не увидим мы, дева, в окне.
Мы глаз не увидим твоих сиянье,
Смеющихся, буйных, в веселья час,
Танец твой под омелой[250], лобзанья,
Шалость твою средь нас.
Скоро должна к нам явиться матрона,
С голосом низким, мудра и мила,
Буду ли к ней я теперь благосклонна?
Ведь дева в ней уже умерла!
«Мой милый взял моё сердце, я – его»[251]
Никто так не любил меня, как горе.
Оно с рожденья бегало за мной.
Крало игрушки с ревностью во взоре,
Осталась я одной.
Поющих птиц в моём саду сначала
Отпугивал его протяжный стон;
Оно моих любимых убивало,
Мне скорбь – его закон.
О горе, я кляла тебя юницей,
А ныне мне твоя приятна власть;
В твоих руках костистых, как в темнице,
Тебя люблю – не страсть. 
