Шаира Баширова – Шаг Над Бездной (страница 8)

– Очень приятно, – ответил Эркин.

– А нам то как приятно! – воскликнула Вера, вызвав смех девушек.

– А Вы, значит, воевали? – спросила Наташа, разглядывая ордена на груди парня.

– Воевал, – коротко ответил Эркин.

– А как там, на войне? Страшно было? – спросила Вера.

– Вы и немцев видели? – спросила вдруг Наиля, красивая татарочка.

– На войне как на войне, девушки. А немцев я не видел, я видел фашистов, которых убивал без сожаления! Немцы – это нация и среди них много хороших людей, а фашисты… нелюди! Но не стоит говорить о них, война закончилась. И наш народ победил в этой страшной войне! Давайте о мире говорить и поедИм уже, я жутко голоден, – наконец улыбнувшись, что делал крайне редко, особенно в последние годы, сказал Эркин.

Вера встала и потянула за руку Наташу.

– Пошли, девочки, купим вторые блюда, – сказала она, посмотрев и на Наилю.

– Давайте, я помогу, – встав со стула, предложил Эркин.

– О нет! Вы наш гость! Позвольте, мы поухаживаем за Вами. Пошли, – сказала Вера и быстро пошла к стойке, по дороге взяв со стола два подноса.

– Мы тоже просились на фронт, но нас оставили, сказав, что и за ранеными нужен уход. Мы работали здесь, принимали раненых с фронтов, а Вера и Наташа, их направили в госпиталь, на Госпитальном. Жители каждый день сдавали кровь в пунктах сдачи донорской крови, – сказала Диля, которая осталась сидеть за столом с Кариной и Нигорой.

– В тылу тоже было тяжело… но всё позади, – ответил Эркин, не зная, что и сказать.

О войне говорить не хотелось.

– Да, нелегко было, но это наш гражданский долг перед Родиной. И всё же… как там было, на войне? – спросила Диля, которой явно понравился Эркин.

А он посмотрел на Карину, девушка всё время молчала. Вернулись Вера и Наиля с Наташей, поставили на стол три тарелки с салатами, семь тарелок с жареной с тушёнкой картошкой, компот ассорти из свежих фруктов и вилки, хлеба не было. Вера тут же унесла два подноса и вернувшись назад, села за стол.

– Всем приятного аппетита! Хлеба и сегодня нет, – сказала она громко и первая начала есть.

– Что ж, довольно вкусно, если меня примут, я не раз буду тут обедать, – подумал Эркин, с аппетитом обедая и запивая компотом.

– Так… сбрасываемся, девочки! – сказала Вера, первой доев свой обед.

– Разрешите мне заплатить, – предложил Эркин и полез в карман форменных брюк, мысленно думая, хватит ли ему денег заплатить за всех.

– Эээ, нет! Мы так не договаривались, правда, девочки? Давайте в другой раз, – пошевелив пальцами, сказала Вера.

Она собрала деньги, взяв и у Эркина две монеты и тут же пошла платить в кассу.

– Вообще-то… мужчина должен платить… – смутившись, сказал Эркин.

– Вы нас не приглашали, Эркин. Вот пригласите в кафе… тогда и заплатите, – ответила Наташа, мило улыбаясь.

– Договорились… – ответил Эркин.

Все вышли из столовой и прошли в тень деревьев.

– Приятно было познакомиться, но нам пора идти. Пошли, девочки, у нас ещё пара, – сказала Вера, первой уходя по аллее к учебному корпусу и уводя за собой Наташу.

– Может тебя подождать? – спросил Эркин, взглянув на Карину.

Диля и Наиля, смутившись, ушли следом за девушками, Нигора, пожав плечами, тоже медленно побрела по аллее.

– Нет, это долго, я сама доеду, прошу Вас, идите сами, – опустив голову, ответила Карина.

Потом, помедлив, побежала за Нигорой.

– Наверное обиделась, что я её на ты назвал… – подумал Эркин, глядя ей вслед.

Эркин смотрел вслед удаляющейся в сторону учебного корпуса Карины. Парень впервые ощутил или почувствовал, что небо чистое и нет грохота взрывов и свиста пуль, нет ни стонов, ни криков и даже ругани, что он видел и слышал в течении четырёх лет. Попросившись с Мумином на фронт и отправившись добровольцем, конечно же, ребята не думали, что там сразу начнётся такой ад, смерть и всё словно вдруг перевернулось, даже небо стало другим. Закончив школы, молодые люди мечтали… неважно о чём, но вовсе не о войне.

Ребят отправили на поезде в Москву, на обучение. Стрелять парни умели, конечно, в тире часто часами стреляли, даже маленькие призы выигрывали, но их обучали не только стрелять. Парней сразу "рассортировали", Эркина направили в танковую часть, Мумина, через пару месяцев обучения, когда немцы подошли близко к Москве, отправили на передовую. Мумин чудом остался в живых, в первые месяцы войны, когда молодые ребята, совсем юные мальчишки, ежедневно сотнями умирали на поле сражения. Правда, впереди шли отряды штрафных батальонов. Мумин не совсем понимал, что это значит, но когда наступила небольшая передышка, наступило затишье, которое, казалось, рвало уши больше, нежели грохот войны, ему коротко объяснил парень, что шёл рядом с ним в бою, что это солдаты без оружия, бывшие уголовники, штрафники и им дали шанс смыть кровью свои преступления. Мумин видел страх в глазах многих ребят, но ещё он видел, как несколько солдат испугались и повернули назад. Командир кричал до хрипоты:

– Вперёд! В атаку! За Родину! За Сталина!

Но когда его не услышали, он в упор расстрелял из автомата двоих, это стало толчком к тому, что солдаты повернули и побежали вперёд. Потом окопы, короткие письма домой… Сейчас, вспоминая то, что ему пришлось испытать и увидеть, когда после тяжело ранения он был на волосок от смерти, Эркин, тяжело вздохнув, подумал, что человек выносит все тяготы, которые потом вспоминает с болью.

Глава 4

Парень сел на скамью, никуда идти не хотелось, шум улиц, пение птиц, тишина вокруг были для Эркина неестественны, но закрыв глаза, он улыбнулся.

– Как же хорошо… война закончилась и мы живы. Теперь всё будет хорошо… – подумал Эркин.

Он решил дождаться Карину, ехать одному домой, не очень и хотелось.

– Может она согласится немного погулять. Хочется город посмотреть, он не изменился, такой же зелёный и красивый, – прошептал Эркин, взглянув на учебный корпус, куда зашла и скрылась за массивными дверями Карина.

Пришлось ждать полтора с лишним часа, но Эркин никуда не спешил, вытащив папиросу, он закурил. Курить он тоже научился на войне, правда, там приходилось курить самокрутку из кусочка газеты, папиросы удавалось курить редко. А в Польше, Чехословакии, Румынии и в Берлине, где они проходили с тяжёлыми боями, освобождая каждый километр и неся потери, удавалось достать и сигареты и даже плитки шоколада. Давно забытый вкус детства, хотя и в детстве он очень редко ел шоколад. Сладкоежкой Эркин не был, но там, вдалеке от дома, шоколад ему показался просто райским. Он вытащил из кармана немецкую зажигалку, прикурив папиросу, Эркин рассматривал зажигалку, словно видел её впервые. Эту вещь он нашёл в частном доме, на мраморном полу, когда они "выкуривали" засевших с пулеметом и автоматами немцев. Как сказал командир, это были последние трепыхания фашистов.

– Ни одного не оставлять в живых! – крикнул тогда им командир, капитан Сафронов. Прошедший всю войну без единой царапины, он погиб в день объявления о капитуляции, погиб на руках Эркина, когда они вместе бежали по разрушенным ступеням парадной лестницы, когда ворвались в холл огромного особняка. Тогда Сафронов каким-то чутьём почувствовал и резко оттолкнул Эркина, да так, что тот кубарем полетел вниз. Вскочив на ноги, он подбежал к капитану, тот был ещё жив, успев выстрелить из своего автомата в фашиста, который и выскочил из-за колонны, пройдясь по нему автоматной очередью. Сафронов с трудом вытащил пистолет и сунул в руку Эркину. Эркин с недоумением, придерживая капитана за плечи и прижимая к себе, взглянул на руку Сафронова.

– Берегите силы, товарищ капитан… сестричка? У нас тяжелораненый! – крикнул Эркин, обернувшись вниз, где лежали солдаты, а сестричка перевязывала голову раненому.

– Глупо… как глупо… так жить хо… хоче… – договорить капитан не успел, зажав руку Эркина, в которую успел вложить пистолет, не договорив, он умер.

Эркин открыл руку, машинально сунул пистолет в карман, закрыл открытые глаза капитана, с которым пришлось воевать последний год и осторожно положив на ступени, схватил автомат и побежал наверх, стреляя на ходу. А наверху, на чердаке дома, засел пулемётчик и его невозможно было ликвидировать. Дверь на чердак была выбита и он без конца стрелял, не давая возможности никому войти или выстрелить. Внизу уже было тихо, там отряд, во главе с капитаном Сафроновым, справился быстро, а вот на чердак капитан не добежал. Эркин взял командование на себя, он был в чине старшего лейтенанта, солдаты ему подчинились.

– Гад! У него патронов на неделю хватит… – вытирая вспотевший лоб, сказал Эркин, пригнувшись на ступенях, спрятавшись за колонной.

– Может внезапно выскочить и стрелять, товарищ старший лейтенант? – спросил солдат, лежавший рядом с Эркином.

– Гранату дай, – попросил Эркин и молодой солдат, сняв с пояса гранату, протянул ему.

Эркин понимал, немец стреляет без передышки и он может, не успев кинуть гранату, погибнуть.

– Сержант, переползай на ту сторону и прикрой меня. Если вдруг со мной… берёшь командование на себя. Понял? – тихо сказал Эркин, обернувшись на солдат, которые ждали команду идти напролом, в атаку.

– Так точно, взять командование на себя, товарищ старший лейтенант, – ответил сержант и буквально по ступеням, перекатился на другую сторону и стал стрелять, высунув лишь руки.