Шаира Баширова – Шаг Над Бездной (страница 10)

– Простите… – лишь пробормотала Карина, отворачиваясь к окну, куда и села в конце автобуса на заднее сидение.

Ехали молча, Эркин, нахмурившись, смотрел на людей, сидевших в автобусе, смотрел и словно войны вовсе и не было. Лица у людей были приветливые, задумчивые, кто-то тихо между собой разговаривал, иные выходили на остановках, другие заходили. Жизнь шла своим чередом и на душе у парня стало вдруг спокойно и хорошо. Проехав несколько остановок, молодые люди вышли, чтобы пересесть в трамвай, чтобы на нём уже доехать домой. Проводив Карину до ворот дома Зухры и Батыра, сам он зашёл в свои ворота, хотя мог зайти вместе с ней, но оказалось, что и его мама, и Зухра, были у них дома. Мехри опа сказала, что её сын вернулся с войны, а значит и плов делать должна она сама.

– Конечно, Мехри опа, а я во всём Вам помогу. Ещё чучвара (пельмени) пожарим и катламу(слоёные, жаренные лепёшки) я сама сделаю для нашего Эркина. Жаль, Мумин в ночь в Фергану уедет, но обещал забежать на часок, поесть, Эркина повидать. Поезд в ночь отправляется, в одиннадцать двадцать, кажется, – сказала Зухра, ловко замешивая тесто, одно для чучвары, другое для катламы, положив вместо маргарина говяжий жир.

– Время ещё есть, что-то Эркин задерживается, где же он ходит? С утра сказал, что вроде в ТашМИ поедет, а время уже почти четыре часа, а вдруг с ним что случилось? – с тревогой поглядывая на ворота, сказала Мехри опа.

– Сердце матери в тревоге, не волнуйтесь так, Мехри опа! Придут наши мужчины, если с войны живыми вернулись, значит жить им долго. Сегодня хочу с Батыр акя поговорить, может сосватаем Кариночку моему Мумину? Что скажете, Мехри опа? Столько лет девочка живёт с нами, она мне стала, словно дочка родная и Мумин, кажется, к ней хорошо относится, – громко говорила Зухра, Мехри опа резала морковь для плова, стуча ножом по доске.

Последние слова Зухры Эркин и услышал, войдя во двор. Женщины сидели спиной к воротам и парня не видели, хотя Мехри опа часто оборачивалась. Услышав о сватовстве, он остановился, но вмешаться в их разговор, парень не мог. Так полагалось, в разговор взрослых, тем более женщин, да ещё на такую тему, он вмешиваться не мог. Считалось непристойным.

– Ассалому аляйкум, ойижон, Зухра опа…ассалому аляйкум, – громко сказал Эркин, медленно подходя к топчану, где и расположились женщины.

– Ва аляйкум ассалом, сынок, пришёл наконец? А я волноваться начала, тебя долго не было, – бросая нож в чашку с очищенной морковью и вставая с места, засуетилась Мехри опа.

– Может есть хочешь, а, Эркинжон? – спросила Зухра, накрывая тесто полотенцем.

– Нет, спасибо. Я в столовой ТашМИ поел, пока ждал, – ответил Эркин, собираясь войти в дом.

Он ещё утром видел, что в старом шкафу висят его вещи, которые он носил до войны. Так-то, за четыре года, он вроде и не изменился, но возмужал, всё же думая, что вещи будут впору.

– Я переоденусь, хочу снять гимнастёрку, – ответил Эркин, направляясь к дому.

– Так тебя приняли в институт, сынок? – спросила Мехри опа, собираясь войти следом за сыном.

Вещи единственного сына, женщина берегла, с надеждой, что он вернётся с войны живым и невредимым. Во двор вошла Гули и громко поздоровалась.

– Мамочка, я опоздал на целый месяц, такие серьёзные вопросы быстро не решаются, это же не простая школа, куда можно прийти и через полгода. Ректор института сказал, чтобы за ответом я завтра с утра пришёл. Сегодня прошёл опрос по основным предметам, присутствовали два профессора, кандидат медицинских наук и сам ректор. Завтра я узнаю ответ, а сейчас, мне бы переодеться, – сказал Эркин.

– Правда? Профессора… надо же… Все твои вещи мы с Гули постирали, погладили и повесили в шкаф в твоей комнате, сынок. Переодевайся и отдохни, скоро и отец, и Батыр с Мумином подойдут, плов готовим, давно ведь ты его не ел, – ласково погладив сына по щеке, сказала Мехри опа.

Эркин обнял мать и прижал к себе.

– Я выжил на этой страшной войне с одной лишь надеждой, вот так обнять Вас, ойижон и посмотреть в Ваши добрые глаза, – глядя в глаза матери, в которых засверкали слёзы, сказал Эркин.

– Узим ургилиб кети сандан, болажоним, ( ласковое изречение, я жизнь за тебя отдам, сыночек), – сказала Мехри опа, положив голову на крепкую, в орденах, грудь сына.

– Это мы готовы жизни за матерей отдать, ойижон, живите долго! – ответил Эркин, разжав объятия.

– Иди, сынок, а нам с Зухрой готовить надо. Вот и помощница моя пришла, Гули? Дочка? Переодевайся быстрее, поможешь нам с Зухрой! – крикнула Мехри опа дочери, выходя из дома.

Девушка, переодевшись, выскочила из дома, Эркин пропустил сестру, улыбнувшись ей и скрылся в доме. Войдя в свою комнату, Эркин подошёл к старому, шоколадного цвета шкафу, с узорами на дверцах и с зеркалом с внутренней стороны дверцы. Взяв с вешалки яхтяг (белая рубаха с треугольным вырезом, без пуговиц) и тёмного цвета хлопчато-бумажные штаны на резинке, он бросил всё на кровать. Сев на неё, Эркин снял сапоги и развернул обёрнутые ноги.

Четыре года в кирзовых сапогах, ноги привыкли, сначала тяжело было, пальцы натирались, были все в мозолях и кровоточили, ни тебе мазей, ни зелёнки, приходилось терпеть. А в бою и вовсе не до боли в ногах было. Настоящую боль Эркин почувствовала, когда его резали без наркоза, дав выпить спирт и зажав между зубами деревянную ложку, парень стойко терпел боль. Но стиснув крепкие зубы, он просто переломил ложку и ушёл в забытье.

Сняв с себя гимнастёрку и галифе, Эркин аккуратно повесил их на плечики и сунул в шкаф, затем надел яхтяг и штаны. У порога во двор лежали старые калоши, но они оказались малы, надев на босу ногу тапочки, в виде шлёпок, Эркин помыл руки под умывальником и подошёл к топчану. Гули тут же протянула брату чистое полотенце, поблагодарив сестру, Эркин залез на топчан и сел, подобрав под себя ноги. На душе было спокойно, от домашней обстановки, о которой он так часто мечтал.

Глава 5

Мехри опа с любовью поглядывала на своих детей, вновь сожалея, что не выносила и не родила ещё четвертых. На ранних сроках, у женщины были выкидыши, а потом врач сказала, что лучше не рисковать, иначе, она сама может умереть, ведь и возраст был… тогда ей было почти сорок лет.

Через пару часов пришли Мумин с Батыром, к тому времени на хантахте, к которой приставили ещё одну, которую вынесли из дома Зухры, на огромном топчане, уже лежали лепёшки, жареные пельмени и катлама. В косушки положили салат ачукчук, заварили в большой чайник зелёный чай с самовара, который кипел под навесом в летней кухне. Последним, с работы пришёл Шакир акя и помыв руки, все сели ужинать. Зухра с Гули и Кариной подали плов в двух ляганах (фаянсовые или фарфоровые, большие блюда), принесли пиалки и ложки.

– Отец, начинайте, – попросила Мехри опа, зная традиции узбеков, что первым с лягана начинает есть старший в доме.

– Здоровье вашим рукам, женщины, постарались вы на славу, выглядит вкусно. Бисмилляхир Рахманирр Рахим, берите! Всем приятного аппетита! – отправляя в рот руку, в которую собрал горсть плова, сказал Шакир акя.

Плов он ел исключительно правой рукой, не иначе и к этому все домочадцы привыкли.

– Очень вкусно! Как давно я не ел нашего плова! – воскликнул Эркин, взяв из рук Гули пиалку чая.

– И плов получился вкусным. Говорят, еда для хорошего человека получается лучше, много раз в этом убеждалась, – ответила Зухра.

Когда два блюда опустели, Карина и Гули встали, взяв со столов пустую посуду и ложки. Девушки ушли под навес, к летней кухне. Впрочем, зимней кухни, как таковой, не было и зимой готовили во дворе, несмотря на холод. Правда и в доме готовили, на керагазе, покупая керосин у разносчика на арбе. Арба проезжала по махалле каждую субботу, всегда в одно и то же время, крича в рупор:

– Керосин! Керосин!

И жители махалли выбегали с канистрами, чтобы купить топливо на неделю. Чай кипятили на примусе, разжигая фитили и на керогазе, и на примусе. Гладили чугунным утюгом, складывая в него угольки из сандала (яма в полу, типа камина, которую разжигают зимой, из самовара летом. На сандал ставилась хантахта, сверху её покрывали одеялом. Там же, постелив скатерть, семья могла поесть и ночью, убрав с хантахты, тут же и спать, сунув ноги под одеяло в тепло, чтобы не замёрзнуть долгой зимой. Ещё заносили чугунную печку-буржуйку, но уголь достать было непросто, несмотря на то, что Батыр, а затем и Мумин, работали на железной дороге, но брать оттуда хоть кусочек угля, было нельзя. А в военное время, могли дать подрасстрельную статью, за кражу государственного имущества. Но люди выживали, иногда удавалось покупать уголь, его привозили из Ангрена на грузовиках и продавали вполне легально, правда, в определённом количестве, чтобы хватило всем. Уголь приходилось экономить, иначе, было не выжить. Во время войны и тандыр разжигали редкими случаями, запасаясь сухими ветками тутовника или фруктовых деревьев. Но каждый житель знал, что идёт война и там их сыновьям, братьям и отцам гораздо тяжелее, чем каждому здесь, в мирном всё-таки городе.

Сейчас, когда у всех в доме полные холодильники, бытовая техника на разный вкус и цвет, трудно понять, как выживали люди в те военные годы, не забывая о ближнем. Много эвакуированных прибывало в Ташкент, люди добровольно забирали людей в свои дома, делясь с каждым последним кусочком хлеба и своей постелью, часто сами засыпали на полу, на одной циновке. Традиции, чтить гостя, заложены в этих людях издревле, они передавались из поколения в поколение и это до сих пор в крови узбеков. Гостеприимство на первом месте, как само собой разумеющееся.