Шаира Баширова – Шаг Над Бездной (страница 18)

– Мумин ещё молод, но если ты решила его женить, девушек много. Мумин парень видный, работяга, добрый, да за него любая девушка рада будет выйти! Парней, сама знаешь, сколько осталось, сколько на войне сгинули. Сколько подушек опустели, сколько матерей в трауре до сих пор ходят и… ждут! Надеются и ждут! Вон, Саломат, зимой тоже на сына похоронку получила, а он месяц назад вернулся. Радость-то какая! Без руки вернулся, но живой! Саломат места для сына не находит, обхаживает его со всех сторон, – со слезами сказала Мехри опа.

Зухра, с благодарностью взглянув на неё, улыбнулась, чувствуя гордость за сына. Когда во время войны она молилась Всевышнему, просила, чтобы её сын вернулся живым, а у многих соседей сыновья не вернулись, они получали похоронки, Зухра мечтала, как женит его, как будет нянчиться с внуками.

– В народе говорят… рядом текущий арык, мы не замечаем и не ценим, Мехри опа, это правда… – задумчиво произнесла Зухра, поглядывая на Гули.

– К чему это ты, Зухра? – спросила Мехри опа.

– Наша Гули, какая красавица! Чем не жена моему Мумину, верно? Я что, слепая была? Под боком выросла, а я… простите меня, Мехри опа. Глупая женщина! Ох и глупая! Ну зачем с Кариной так? Ну какая она жена моему сыну? Отец армянин, мать русская… о, Аллах! – восклицала Зухра, обижаясь на саму себя.

Мехри опа улыбнулась, понимая, к чему та клонит.

– Что же это ты… никак мою дочь сватаешь за своего Мумина? – хитро улыбаясь, спросила Мехри опа.

– Вы мысли мои читаете, Мехри опажон! Да! Гули и есть та девушка, которую я мечтала взять себе в невестки! – схватив Мехри опа за руку, воскликнула Зухра.

– Гули ещё школьница, Зухра. Ей прежде школу закончить надо, о её замужестве говорить ещё рано, – ответила Мехри опа, взглянув на дочь, затем и на Зухру.

– Ну… учёба учёбой, а счастье наших детей дороже. Вы только согласие дайте, я подожду и Мумин мой тоже подождёт, уверяю Вас, – ответила Зухра.

– Ты для начала с сыном поговори, чтобы опять не было, как с Кариной. А моя дочь нас не ослушается. Только… – Мехри опа опять взглянула на дочь, которая постоянно отбрасывала за спину длинные косы, которые непослушно падали вперёд, когда девушка, нагнувшись над казаном, перемешивала еду.

– Только что? Мехри опа… Вы же нам не откажете? – напрягаясь, спросила Зухра.

Если бы Гули могла только предположить, что речь идёт о её будущем…

– Только сегодня утром ты сватала за своего сына Карину, теперь, сегодня же, просишь мою дочь. Это не по шариату, Зухра, понимаешь? Моя дочь тоже не из земли вышла, она моё сокровище. Представь, если бы твою дочь сватали после сватовства к другой? Что бы ты ответила? – совершенно спокойно, но уверенно спросила Мехри опа.

Зухра задумалась и пожала плечами.

– Я ни в коем случае не хотела обидеть ни Вас, ни Шакир акя. Гули и нам как дочка, может поэтому я не думала о ней, как о невестке, настолько люблю её… но прошу Вас, если я виновата, простите меня. Я, наверное, пойду, обед своим мужчинам нужно готовить, – спускаясь с топчана, ответила Зухра.

– Подожди, не торопись. Обед готовит Гули, нам хватит, на ужин к вам зайдём, если ты не против, – сказала Мехри опа, слегка улыбнувшись.

– Мы всегда рады вам, вы же знаете, что за слова такие, Мехри опа? А если породнимся с вами, о, Аллах! И дувал можно будет снести! – радостно ответила Зухра.

– Чай пей, вот… с вареньем из урюка, Гули весной варила, – подвигая пиалку с золотистым вареньем, сказала Мехри опа.

Нахваливая варенье, говоря, какая Гули красавица, какая скромница и трудолюбивая, Зухра улыбалась счастливой улыбкой.

– Вот бы ещё и Кариночка вернулась, хотя… обидела я её и зря обидела. Утром съезжу в её институт… сама с ней поговорю, – думала женщина, смакуя сладость урюка.

– А что мужчин ваших не видно, Мехри опа – оглядывая двор, спросила Зухра.

– Шакир акя в чайхану вышел, сегодня же воскресенье, Батыр, наверное, тоже ушёл? А Эркин к друзьям ушёл, говорит, вернулся и ещё никого не видел, навестить пошёл, – ответила Мехри опа.

– Дай Аллах, нашего Эркина тоже женим, тогда и заживём совсем хорошо, верно? – спросила Зухра, когда речь зашла о парне.

– Если учиться начнёт, торопиться не будем. Не хочу вперёд загадывать, но как велит Аллах, может наш Эркин станет хорошим врачом, – произнесла Мехри опа, далеко уходя в мыслях и улыбаясь счастливой улыбкой.

– Ойижон, обед готов, можно накрывать? – спросила Гули, обернувшись на мать.

– Накрывай, дочка, мужчин нет, сами пообедаем. Может и брат вскоре подойдёт, – ответила Мехри опа.

Эркин, сказав матери, что пойдёт навестить друзей, вышел из дома. Ребята, с которыми он учился в школе, вернулись с войны не все, но Эркин зашёл к Достону, хотел проведать именно его. Достон сидел на топчане, под ветвистым тутовником и… шил обувь, чинил ботинки, сандалии. Эркин, открыв калитку, вошёл во двор.

– Есть кто дома? Достон? Брат! Рад тебя видеть! – сказал Эркин, подходя к топчану и нагнувшись, обнимая парня, что сидел без ног на курпачи, накрыв то, чего не было, серой тряпкой и с недоумением смотрел на него.

– Эркин? Укажон(братишка, обращение к младшему), ты вернулся? Ну да… мама говорила, что и ты, и Мумин вернулись, правда, Мумин давно вернулся, он заходил как-то, тоже давно… Как ты? Что же ты встал, садись, я рад тебя видеть! А я вот… без ног вернулся, но живой, многие и без ног не вернулись… а ты молодец! Целый и невредимый! Воевал где? Как поживаешь? – видимо от скуки и тоски одиночества, не переставая спрашивал Достон.

Эркин присел напротив него, свесив с топчана ноги. Что говорить, он не знал, чувствовал себя виноватым, что ли… что вот он, вернулся с ногами и руками, а Достон… Но была война и она пощады не знала и не выбирала.

– Главное, ты жив, Достон! Сам знаешь, что значит выжить в той войне. А я воевал в танковых войсках, дошёл до Берлина, потом нас оставили на очистку города. Приказ есть приказ, сам понимаешь, да и вернулся я всего четыре дня назад, – ответил Эркин, явно волнуясь и сжимая пальцами край курпачи.

Достон посмотрел на его пальцы и улыбнулся.

– Не переживай, я вот… сапожным делом занялся, не могу без дела сидеть. На завод без ног не пойдёшь, верно? Хотя, Иван Сергеевич обещал за меня попросить, не к станку, конечно, но на проходной могу сидеть. Проверять пропуска и пропускать через турникет, большой силы не надо, верно? – с грустью усмехнувшись, сказал Достон.

– Говорят, сейчас протезы можно ставить, ты ведь воевал, уверен, тебе в первую очередь полагается… – понимая абсурдность своих слов, выговорил Эркин.

– Конечно, почему нет? Ладно, оставь меня, сам как? Чем заняться решил? – повеселее, спросил Достон.

– Я это… учиться хочу, в ТашМИ… – ответил Эркин, опуская голову.

Он понимал, что такие слова больно отдаются в сердце Достона, он помнил, что тот тоже после школы поступал в институт, но не поступил, не прошёл. В сорок первом году, перед самой войной, тоже хотел попробовать поступить, но объявили войну и опять пришлось отложить. Без ног идти поступать, Достон был не готов, но желание учиться, никуда не уходило.

– Ты, вроде, опоздал на вступительные экзамены… год ждать будешь? – спросил Достон.

– Пока не знаю, завтра пойду в институт, вроде, обещали помочь, как фронтовику, в смысле, чтобы год не пропадал, чтобы я начал учиться, – растерянно ответил Эркин.

– Было бы здорово! Желаю удачи! Если обещали, видать, заслужил… небось и грудь в орденах была? – зачем-то спросил Достон.

Но Эркин не увидел в его взгляде ничего, кроме любопытства.

– Не без этого, конечно… ну, я пойду? Рад был повидаться, – вставая с топчана, сказал Эркин.

– И я был рад увидеть тебя. Заходи ещё, поболтаем… – опять погрустнев, ответил Достон.

Выйдя на улицу, Эркин остановился. Домой идти не хотелось, он зашагал в сторону школы, в которой проучился до самой войны. В дверях парень увидел сторожа, казалось, старик и вовсе не вставал со своего места в фойе школы. В этих стенах, Эркина окутала давно забытая аура. Он с грустью улыбнулся и огляделся по сторонам.

– Тебе чего, парень? Сегодня никого нет, воскресенье! – услышал Эркин до боли знакомый, скрипучий голос старика Хасан акя.

– Ассалому аляйкум, Хасан акя! Не узнали меня? – спросил Эркин, подойдя к старику.

Старик пригляделся, прищурившись, напрягая зрение и мозг. Но бессильно покачал головой.

– Вроде знакомый, но… не помню. Постарел я, лица забывать стал, – пожаловался старик.

– Не говорите так! Вы ещё совсем не старый. Я Эркин, помните? Курбанов Эркин, учился у Лолы Муратовны. Можно, я в свой класс загляну? Вспомнить хочется… – спросил Эркин.

– А что вспоминать-то? Все классы одинаковые. Ну ладно, пошли, я провожу тебя, – подходя к парню, ответил Хасан акя.

Они поднялись вместе на второй этаж и подошли к двери класса, в котором некогда учился Эркин. Его охватило волнение, когда он вошёл в класс. Сев на последнюю парту второго ряда, Эркин погладил стол, Хасан акя с недоумением смотрел на него. Старику было не понять, с чего это вдруг парень пришёл сюда в воскресный день и зачем гладит парту. Эркин поднялся и подошёл к стене, где висели портреты Достоевского, Толстого, Пушкина… это был класс учителя литературы и русского языка, который преподавала у них Лола Муратовна.

– Ну, посмотрел? Пошли, сынок, у меня двери в проходной открыты, мало ли что… – ворчал старик, выходя из класса.