Шахида Араби – Нарциссический абьюз. Как распознать манипуляции, разорвать травмирующую связь и вернуть контроль над своей жизнью (страница 33)

Жертвы абьюза знают, что и то и другое может иметь долгосрочные последствия, и, безусловно, многие абьюзивные отношения предполагают оба типа насилия. Согласно исследованиям Наоми Эйзенбергер (2004 и 2013 годов), те же области мозга, которые ассоциируются с физической болью, могут быть активированы и через эмоциональную боль, вызванную социальным отчуждением. В работе Итана Кросса 2011 года тесты на болевой порог показали: мысли о болезненном расставании могут активировать те же области мозга, что и физический дискомфорт от перегрева, которому подвергали участников исследования. Разбитое сердце приводит к выбросу адреналина, побуждая нас реагировать на эмоциональную угрозу так, как будто она физическая, повышая давление, ускоряя дыхание и вызывая целый сонм физических симптомов, связанных с активацией гормонов стресса.

Безусловно, травмы влияют не только на взрослых. По сути, наиболее острое воздействие они оказывают на детский мозг. У детей, переживших абьюз со стороны нарциссических родителей, травма буквально меняет структуру их развивающегося мозга, чрезвычайно податливого и уязвимого. Доктор Мартин Тайхер в 2006 году исследовал 554 молодых человек в возрасте 18–22 лет и обнаружил, что вербальный абьюз в детстве может оказать сильнейшее воздействие на мозг, повышая риск лимбической раздражительности, диссоциации, депрессии, тревожности и гнева / враждебности во взрослом возрасте. Последующие исследования в области нейробиологии подтверждают: родительский вербальный абьюз может привести к изменениям целостности нейронных путей, вплоть до аномалий трактов белого вещества (Choi et al 2009).

Если вас воспитывали нарциссические родители, это могло буквально изменить ваш мозг, превратив в совершенно другого человека. Травма может влиять на такие области мозга, как гиппокамп, миндалина, мозолистое тело и лобные доли (Hart & Rubia, 2012; Dannlowski et al., 2012). Более того, травма изменяет ключевую нейронную систему, участвующую в реакции на стресс, – гипоталамо-гипофизарно-адренокортикальную систему, и ее хроническая активация изнашивает определенные области мозга, приводя к аномалиям гиппокампа и лимбической системы у детей (Perry, 2000). Гиппокамп и миндалина – ключевые области мозга, отвечающие за память, эмоции и возбуждение, лобные доли занимаются планированием, это когнитивный центр нашего мозга, а мозолистое тело помогает слаженной работе двух полушарий.

Неудивительно, что после любого абьюза нам тяжело планировать, запоминать и контролировать эмоции. Наш мозг буквально выведен из строя в результате стресса, вызванного травмой, нарушена связь между рациональным и эмоциональным. Вам доводилось после травмы вести себя иррационально, пусть и совершенно оправданно в контексте эмоций и физических ощущений, которые вы тогда испытывали? Теперь вы знаете почему – происходят настолько сильные изменения, что у любого человека начнутся сбои в принятии решений.

Те, кто обвиняет жертв абьюза, не понимают, что человек, переживший боль абьюзивных отношений, реагирует на нее не рациональной частью мозга, а лимбической и рептильной системами – теми областями, где хранятся и осмысляются эмоции. Именно эти области мозга доминируют во время травмы, а также при воспоминаниях о ней. Они сверхчувствительно реагируют на все, что походит на пережитую травму.

Вот почему мы склонны к безотчетным, сильным телесным реакция на травму или воспоминания о ней. Например, когда у меня случается эмоциональный флешбэк и я вспоминаю слова абьюзера, живот напрягается, и я чувствую неприятную сдавленность в груди. Я физически ощущаю боль от его слов. В такие моменты мне приходится прекращать все свои дела и перенаправлять мысли с помощью метода обратных умозаключений, который мы обсудим в третьей главе.

Факты о влиянии травмы на мозг. Перечислим несколько фактов о травме, которых вы, возможно, не знали; они помогут понять, почему жертвы возвращаются в абьюзивные отношения и почему им нелегко «просто отпустить» такой опыт, как нарциссический абьюз или любой другой вид травмы.

• У нас три мозга. Неокортекс – рациональная часть мозга, а также самая новая. Рептильный мозг – самая старая, нижняя его часть. Лимбическая система – центр мозга, именно здесь находятся самые сильные эмоции. За нашу реакцию на абьюз и травму отвечают лимбическая и рептильная части мозга, а не неокортекс (Van der Kolk, 2015)[35].

• Лимбическая система первой включается в реакцию на травму и запускает сигнализацию. Миндалина, которая занимается переработкой эмоций, переходит в гиперактивный режим, когда нас травмируют, а медиальная префронтальная кора и гиппокамп, отвечающие за обучение, память и принятие решений, затормаживаются (Nutt & Malizia, 2004; Shin et al., 2006).

• Травма как бы консервируется в нашем мозге. Травматические воспоминания застревают в невербальных, подкорковых областях мозга (миндалина, таламус, гиппокамп, гипоталамус и ствол головного мозга), недоступных лобным долям (Dr. Theresa Burke, 2008). По сути, травма отключает высшие исполнительные функции мозга, за которые и отвечают лобные доли. Они являются средоточием здравомыслия и логики, помогают концентрировать и переключать внимание, следить за временем, планировать и организовывать, запоминать детали и выполнять задачи, опираясь на свой опыт.

Следовательно, жертвам любых видов травм бывает сложно сосредоточиться и выполнять задачи так, как они это делают в нормальном состоянии. Травмированный человек может страдать от провалов памяти, а также проблем с планированием и организацией, потому что эта травма, возможно, все еще сидит в тех областях мозга, которые отвечают за память и эмоции.

• Те, кто думает, что жертвы абьюза способны логически переработать ситуацию, с легкостью завершить ее и забыть, ошибаются. Нарушается связь между областями мозга, отвечающими за планирование, осмысление, обучение, принятие решений, и эмоциональными областями мозга – проще говоря, когда человек травмируется, они перестают общаться друг с другом. Как правило, требуются колоссальные усилия, ресурсы, сила воли, валидация, проработка ран на всех уровнях тела и разума, чтобы жертва смогла исцелиться от травмы.

• Когда человек, испытавший травму, вновь сталкивается со схожими стимулами, сколько бы лет ни прошло, миндалина (часть нашей лимбической системы) реагирует так, будто мы заново переживаем то же самое событие (Walker, 2013). Активируются гормоны стресса, и организм переходит в режим «бей или беги». Совершенно безобидная ситуация может реактивировать травму, и нас захлестывают мучительные физические ощущения, а также возникает импульсивная агрессивная реакция на страдания, которые мы переживаем повторно.

• Травматические флешбэки отключают область Брока, речевой центр мозга, и нам тяжело выразить боль словами (Van der Kolk, 2015). Также снижаются функции лобной доли, мешая жертвам травмы отличить ложную угрозу от настоящей.

• Когда мы вспоминаем травмирующее событие, левая лобная доля отключается, а области правого полушария, особенно миндалина, гиперактивируются. Левое полушарие отвечает за мышление и рациональное планирование, а правое собирает сенсорную информацию, такую как визуальные воспоминания и связанные с ними эмоции. Если отключить левую сторону и активировать правую, то связь между ними прервется (Burke, 2008). Это рождает несогласованность нарратива, который жертва пытается как-то осмыслить.

• Логический, мыслящий мозг больше не взаимодействует с реальными воспоминаниями о травме, и неудивительно, что тело и мозг буквально сходят с ума из-за эмоциональных и визуальных флешбэков – мы не способны интегрировать эти две части себя, когда испытываем воздействие травмы.

Вот почему эксперименты с различными методами исцеления, такими как арт-терапия, о которой мы поговорим в третьей главе, очень полезны пациентам, страдающим ПТСР, – они позволяют выразить свою травму невербально. Именно поэтому, кстати, полезны медитация и практика осознанности, которые позволяют осознать собственные физиологические реакции, притормозить, перевести дыхание и оценить, насколько реальна или воображаема новая угроза. Для мозга она может быть вполне реальной, поскольку мы как бы переносимся в прошлое, в состояние изначальной травмы, но осознанность поможет среагировать проактивно, а не импульсивно.

• Отсутствие интеграции является частью более крупного феномена под названием «диссоциация», хитрого защитного механизма мозга в ответ на травму (Bremner, 2006). Легкая форма диссоциации порой возникает и без травматического события, когда мы теряем счет времени, занимаясь привычным делом или если замечтаемся. Однако при серьезной травме мозг способен расщепить информацию, чтобы ее проще было переварить.

• Диссоциация нарушает связь с нашими воспоминаниями, идентичностями и эмоциями. Она разбивает травму на удобоваримые компоненты, чтобы разные ее аспекты хранились в разных отделах мозга. В итоге информация, связанная с травмой, становится раздробленной и хаотичной, и мы не можем соединить эти фрагменты в единый нарратив и осмыслить травму в полной мере, пока не проработаем ее и провоцирующие триггеры в безопасной среде с помощью грамотного специалиста по травмам, который предложит подходящую терапию с учетом наших потребностей.