Северина Рэй – Бесправная жена дракона - Северина Рэй (страница 6)

— Точно-точно?

Детские глаза смотрят на меня с такой надеждой, что я не сразу удивляюсь тому, что она не жалуется на то, как с ней плохо обращались. Словно взрослеет на те несколько дней, что меня держали в подвале.

Я помню, что раньше Ирэн была довольно капризной девочкой, считавшей себя наследницей отца. И хоть Брон не особо уделял ей внимание и даже не выделял ее, она всегда знала, кто она и какая в ней течет кровь.

А за эти дни она упала с небес на землю, больно разбив коленки в кровь. Теперь я вижу перед собой ребенка, который осознает суровую реальность и вынужденно смиряется с ней. Вместо взбалмошной девчонки, требующей немедленно торта, иначе она закатит истерику, передо мной стоит сломанная тень от нее прежней.

— Точно-точно, Ирэн, — тихо шепчу я и наклоняюсь, обхватывая ее маленькое личико ладонями. — Скажи, кроме княгини Мары кто-то бил тебя?

Я буквально слышу скрежет своих зубов, и как ярость течет по моим разгоряченным венам, но сделать ничего не в силах.

Терпи, Белла, терпи, иначе ты отсюда ни сама не выберешься, ни детей из этого рабства не освободишь.

— Огра больно щипается за бока и тити, — стыдливо говорит Ирэн и опускает взгляд.

Мне не нравится, что она покорно склонила голову, но с этим мы еще поработаем. В будущем мне нужно будет давать ей пример, как себя вести и кем себя считать, так что и мне самой придется избавляться от амплуа тихони, об которую все вытирают грязные подошвы своих отполированных до блеска ботинок.

Упоминание княгини Мары вызывает у меня бессильный гнев, а вот слова о том, что кухарка посмела издеваться над Ирэн, заставляют меня стискивать ладони в кулаки в желании снова наподдать ей под ее неповоротливый зад, уже давно не проходящий с легкостью через дверь кухни.

— Ирэн, обещаю, скоро всё изменится, нужно лишь потерпеть, — говорю я и смотрю дочери в глаза.

В этот момент я чувствую желание защитить ее и больше никогда не давать в обиду, и понимаю, что во мне сейчас говорит материнский инстинкт, который в прошлой жизни я так и не смогла реализовать.

— Ложись пока на животик, Ирэн, я помажу тебе спинку мазью, и за ночь она заживет. Больше раны болеть не будут.

Я спохватилась и помогла ей улечься, так как настолько погружена в себя, упиваясь разгорающимся внутри гневом, что не сразу вижу, как она вся дрожит и морщится, боясь лишний раз сделать хоть какое-то движение.

Мысленно даю себе затрещин, что тянула так долго и заставила ее мучиться от агонии лишние несколько минут. Вообще не понимаю, как такой хрупкий ребенок может вообще терпеть боль, которая не под силу даже взрослому.

Мазь, на удивление, действует почти сразу, так что на моих глазах красные рубцы белеют, а затем и вовсе исчезают, оставляя после себя лишь молочную чистую кожу.

С каждым движением моей ладони, растирающей по детской спине мазь, Ирэн расслабляется и больше не дрожит. Впервые за эти дни чувствует заботу и любовь, которые я рада ей подарить.

Начинаю осознавать, что отныне я — мама двух дочек, но мне еще предстоит свыкнуться с этой мыслью, и как можно скорее.

В отличие от земли, время в этом мире течет по-другому.

Жизнь здесь суровая, а местные — неприветливы, и никто не подаст руки утопающему.

— Мама, а это правда, что отец женился на благородной барыне, а мы теперь ее рабыни? — вдруг раздается сонный голос Ирэн.

— С чего ты взяла, что мы рабыни? — настороженно отвечаю я вопросом на вопрос, но уже знаю, что дочь скажет.

— Все слуги так говорят. Огра сказала, что меня отдадут замуж за свинопаса, и он будет поколачивать меня, если я буду плохо работать и лениться. Почему папа так сделает, мама? Он разве не любит нас?

Слова буквально застревают у меня в горле.

Любит…

Драконы не умеют любить, а уж благородные и вовсе не знают, что это такое.

Раз Бронислав позволяет своей новой жене так по-скотски обращаться с собственными детьми, о каком благородстве с его стороны может идти речь?

Благородные князья и княгини… Эта фраза сейчас кажется мне кощунственной, как никогда прежде.

— Мама?

Ирэн еле как приподнимает голову, не желая засыпать без ответа, а я не нахожу в себе сил ей соврать.

— Отец и правда женился на другой, Ирэн, его заколдовали, но мы с тобой свободные женщины, запомни это.

— Заколдовали? — завороженно спрашивает дочка, и в ее глазах я вижу блеск и надежду.

— Никому не говори об этом, хорошо? Пусть это пока побудет нашей тайной.

Это лучшее, что я смогла придумать, чтобы окончательно не губить детскую душу.

Вскоре, удовлетворенная моим ответом, Ирэн засыпает, а после и я расслабляюсь, понимая, что завтра нас ждет тяжелый день.

Просыпаюсь я рано. Но не из-за кукареканья петуха, не из-за криков со стороны коридора, что пора вставать. Нет.

Просыпаюсь я от боли.

— А ну просыпайся, дармоедка. Из-за тебя нас накажут, ежели ты опоздаешь!

В моей каморке стоит толпа служанок, одна из которых выдергивает меня из кровати грубо за волосы, а затем толкает на пол, после чего в бок мне прилетает носком чьей-то туфли.

Глава 7

Разделка туш — работа физически тяжелая, но я стараюсь не издавать ни звука, чтобы не привлечь внимание гвардейцев, стоявших у входа и следящих за тем, чтобы никто не сбежал. Но по недоуменным разговорам понимаю, что это нетипично, а значит, они тут по мою душу по приказу князя.

Я раздраженно дергаю ручкой мясорубки, прокручивая мясо, но после сразу пытаюсь взять себя в руки. За мной наблюдает Ирэн, которая споро забирает с разделочной доски получившийся фарш, а затем передает его на другой стол, где уже его фасуют для хранения.

Несмотря на попытки Фёклы нагрузить меня наиболее, по ее мнению, сложной работой — рубить кости топором, но пару раз я замахнулась и чуть не уронила топор острой частью ей на ноги, и меня быстро сплавили работать мясорубкой, чтобы я никого не покалечила.

— Завтра ее на место второго резака! — приказывает Фёкла, но я вижу, что мужики, которые разделывают туши, усмехаются себе в усы, переглядываясь между собой. Мол, баба дура, ничего не смыслит в разделке.

— Жестокие прислужники у новой княгини, — говорит один из резаков тихо. — Баба только родила, а ее хотят заставить весь день в три погибели согнувшись мужицкую работу делать.

— А ну цыц! — гаркает один из гвардейцев, заметив брожения в толпе, и постепенно голоса вокруг утихают.

Несмотря на то, что мне сейчас физически тяжело даже неподвижно сидеть, работа с мясорубкой мне знакома еще со времен детства, когда в деревне вот также пускали под нож свинью или корову, и мы занимались заготовкой мяса впрок.

Дышать тут совершенно невозможно, и я натягиваю выделенную мне косынку не на волосы, а себе на лицо, чтобы хоть как-то облегчить себе жизнь. Никто не возражает и не обращает на меня внимания, но все остальные привычны к такому спертому запаху и отсутствию нормальных окон, а я поглядываю на Ирэн с тревогой, опасаясь за ее здоровье. Но хоть она и морщится иногда, когда воздух совсем невыносим, совсем не жалуется.

Благодать наступает в редкие минуты, когда все двери открываются, и готовые разделанные куски мяса выносят партией наружу. Внутрь втекает свежий воздух из коридора, где открыты двери на улицу.

Иногда вниз спускается и кикимора Фёкла, чтобы проверить, не филоню ли я. Ей тут не нравится, так что долго тут стоять она не может, и это единственное, что вызывает у меня облегчение.

Но каждый раз, когда она кидает на меня темный взгляд, я передергиваю плечами и опускаю глаза, не желая смотреть ей в лицо.

Всю ночь я ворочалась и тревожилась, просыпаясь от шепота. Мне казалось, что кто-то тихо произносит мое имя, и от этого было не по себе.

Белла…

Белла…

К утру кошмар закончился, но страх никуда не делся.

Вот и сейчас присутствие кикиморы заставляет меня ежиться то ли от неприятного предчувствия, то ли от ее злых зеленовато-болотных глаз.

— Что это за бусы на тебе?! — недовольно рычит Фёкла, когда мимо нее проходит одна из служанок, несущая на руках таз с мясом наружу.

Та дрожит, но покорно останавливается.

— Осина, госпожа.

— Кто разрешил?! — истошно начинает кричать и ругаться Фёкла, но сколько ни старается, прикоснуться к бусам и выдрать их с чужой шеи не может, словно ее обжигает до кровавых отметин.

Я вижу, как капля крови падает на пол, а затем меня озаряет. Нечисть ведь боится осины, как книжные вампиры — серебра.

— Ты уволена! — рычит кикимора Фёкла, когда не может добиться от прислужницы, чтобы та сняла свою защиту.

Девчонка же роняет таз с кусками мяса и убегает вся в слезах, молясь громко вслух так, что домоправительница морщится, словно эти слова причиняют ей дискомфорт.

Почти вся работа приостанавливается, так как все смотрят на Фёклу. А когда та уходит, наказав всем трудиться в поте лица, до конца дня помещение наполняют шепотки и разговоры.

— Неужели это правда, и вся новая прислуга княгини — не люди вовсе?