Северина Рэй – Бесправная жена дракона - Северина Рэй (страница 5)

Своими словами она пытается предостеречь Белославу, а я, рожденная Беллой, труда и мозолей не боюсь, поэтому не раздумывая киваю, понимая, что это моя единственная надежда не стать рабыней.

— Тогда мы поступим так, Белослава, — произносит Эйва и оглядывается по сторонам, словно опасается, что в этом замке даже у стен есть уши. — Сегодня я съеду из этой комнаты и пройду через городские ворота, а сама вернусь с торговцами и поспрашиваю знакомых, где сейчас находится твоя новорожденная дочь. Я слышала разговор слуг, что ее отдали кормилице вне замка, поэтому это займет время. Постарайся не привлекать к себе внимание и держи рядом старшую дочь. Как только я дам знак, мы сбежим из княжества и навсегда покинем эти гиблые места.

— Но как я узнаю, что это знак?

— Не ошибешься, Белослава. Иди к себе, пока тебя не хватились. Фекла — вредная старуха. Если заподозрит, что ты хочешь сбежать, пожалуется княгине, и та приставит к тебе охрану.

Голос Эйвы звучит жестко и непоколебимо, и вдоль моего позвоночника пробегает дрожь. Странное ощущение диссонанса не покидает, но я всё равно медленно киваю и следую ее совету, после чего иду обратно тем же путем.

Как только я вхожу и запираюсь, слышу приближающиеся шаги. И не одни.

Глава 6

Я встаю около кровати и, сжав кулаки на груди, смотрю на дверь. Вскоре в замочную скважину вставляется ключ, и я едва сдерживаю стон. Я ведь забыла, что Фёкла закрывала меня на ключ. Пока она возится, не понимая, в чем дело, я юркаю в постель, чувствуя, как она пахнет сыростью и затхлостью.

Хочется чихнуть, но я задерживаю дыхание и закрываю глаза, делая максимально расслабленный вид. Нельзя, чтобы она поняла, что я уходила. Я и так на волосок от беды, а мне отныне вообще нельзя вызывать никаких подозрений.

Вскоре домоправительница соображает, почему ключ не двигается, а застревает, и открывает дверь с шумом, практически дергает за ручку, явно раздраженная происходящим.

— Я точно дверь закрывала, — бормочет она себе под нос, а я продолжаю лежать.

Хотя если бы я спала по-настоящему, то ее топот давно бы меня разбудил.

У меня с детства чуткий сон, поэтому вставала я всегда по утрам рано, так как чужой топот и сборы семьи — та еще какофония звуков, которая вызывала у меня головную боль. Проще было встать раньше их будильников минут на пять, чем потом весь день мучаться.

— А ну подъем! — вдруг рычит над моим ухом Фёкла, и я аж вздрагиваю от неожиданности.

Я открываю глаза и сонно моргаю, потирая рукой глаза и делая вид, что только проснулась.

— Что случилось? — спрашиваю я тихо, а сама мысленно даю себе затрещины. Моя актерская игра оставляет желать лучшего, и, кажется, Фёкла это замечает, с подозрением оглядывая комнату.

Будь здесь нагромождение мебели, а не пустота, она бы заглянула в каждую щель, чтобы понять, не прячу ли я здесь что-нибудь или кого-нибудь. Но вокруг лишь голые стены, покрытые сеткой трещин. Вот-вот всё и развалится.

— Деревня, что с нее взять, в грязно ложится спать, — презрительно произносит домоправительница и смотрит на меня осуждающе, впрочем, удивления в ее взгляде нет.

Я же даже не побрезговала лечь в своей одежде под одеяло, так как альтернативы у меня всё равно нет.

— Уже утро? — спрашиваю я, делая вторую попытку усыпить бдительность Фёклы, и лукавить мне даже не приходится. Даже будь сейчас день, из мутного окошка не пробивалось бы ни капли света, так что без освещения с коридора мы бы с ней вообще не увидели лиц друг друга.

За последние дни, проведенные в Славии, я привыкаю к полутьме, которая царит в замке, а сейчас живу надеждой, что вскоре мне удастся сбежать и навсегда избавиться от тирании местной знати и их зарвавшейся прислуги, которой явно доставляет удовольствие издеваться над теми, кто когда-то высоко поднялся, а теперь им на радость упал на самый низ.

— Ты что-то скрываешь, мавка, и я узнаю, что, будь уверена! — шипит мне в лицо вместо ответа Фёкла, а я замечаю ее отекшее одутловатое лицо. Работа и злобный характер плохо сказываются на ее внешности, но я держу мысли при себе, напоминая, что терпеть такое отношение к себе осталось недолго.

— Я ничего не скрываю, — отвечаю я и качаю головой.

— Закрой рот, мерзавка! — рявкает она, и я еле держусь, чтобы не разозлиться и кинуться на нее с кулаками. Так и хочется подрихтовать это и без того безобразное лицо, но я вынуждена терпеть и прикусывать язык.

С горечью вдруг осознаю, что делаю это даже из привычки, ведь раньше Фёклой в моей жизни выступала мать, постоянно выговаривающая мне за плохую уборку в доме, небрежно вымытую посуду, неубранные в шкафу вещи, которые она скидывала в выходные на пол и заставляла перебирать их. Параллельно наводила бардак на тумбе и по всей комнате.

Всё, что было не убрано и не поставлено на свои места за час, безжалостно скидывалось в мусорное ведро и выкидывалось на мусорку под руководством моей сестры.

Долгое время я даже думала, что приемная, иначе объяснить такое к себе отношение матери не могла. И когда достигла совершеннолетия, из накопленных денег сделала тест-ДНК, а увидев результат, даже разочаровалась. Вероятность материнства — девяносто девять и девять десятых процента.

Из воспоминаний меня выдергивает чужое жалобное мычание.

Я опускаю взгляд и вижу, что позади Фёклы стоит старшая дочка Белославы Ирэн. Вся чумазая, в рваном платье, а по щекам текут беззвучные слезы, словно она уже знает, что вслух плакать нельзя, иначе можно получить тумаков. Судя по шишке на ее лбу, кто-то уже испробовал на ней свои кулаки. А рот ей заткнули вонючей тряпкой, чтобы не голосила на всю округу.

Меня вдруг наполняет ярость, и я опускаю взгляд, чтобы Фёкла этого не увидела.

— Вот тебе прицеп твой, и смотри мне, будет ночью завывать, обоих отправлю ночевать к свиньям.

Фёкла мерзко хохочет и грубо берет девочку за плечо, отчего та морщится, но молчит. Ее подталкивают ко мне, и я осторожно обнимаю ее, прижимая к себе и чувствуя, как маленькие ручки вжимаются мне в бока.

Я слегка отстраняю ее и смотрю на исполосованную спину. Совершенно не понимаю, как она может терпеть эту боль.

— Нужны мази, иначе рана загноится, — упрямо поджав губы, говорю я и поднимаю на домоправительницу взгляд. Она недовольно щурится, и я решаю настоять на своем. — Князь узнает, недоволен будет, что его дочь били. Всех из замка погонит.

Я бы хотела пожаловаться Брониславу, но не уверена, что он станет меня слушать. А если станет, то отберет девочку и отдаст ее другой семье, как сказал своей жене княгине Маре. Пока же он не ищет дочь, у меня есть возможность держать ее при себе, чтобы потом спокойно убежать вместе с ней из поместья.

Фёкла застывает и изучает выражение моего лица, но я беру себя в руки и делаю целеустремленный вид, чтобы она подумала, что я настроена серьезно всё высказать князю и отступать не намерена.

— На! И чтобы тихо тут сидели! — рычит она недовольно и достает из кармана какую-то склянку с мутновато-желтой мазью.

По воспоминаниям Белославы, это чудодейственное лекарство, которое заживляет практически любые рано за ночь. За исключением ран от драконьих когтей. Я быстро хватаю мазь с постели, пока домоправительница не передумала, и прижимаю ее к себе. Она всё не уходит, а я напрягаюсь с каждой минутой сильнее.

— Утром с первыми петухами за вами сама зайду, — наконец, говорит она и разворачивается. — Ежели спать будете, ты лично отхватишь двадцать плетей, а мазь я отберу.

Ее угрозы наверняка действуют на слуг, но я молчу и с облегчением вздыхаю, когда в замке по ту сторону поворачивается ключ.

Я усаживаю Ирэн на постель и первым делом вытаскиваю тряпку из ее рта. А затем она поднимает на меня влажные глаза и вдруг говорит то, что приводит меня в недоумение.

— Мама, ты не будешь меня наказывать?

Вопрос маленькой девочки, глядящей на меня со слезами на глазах, вызывает у меня оторопь.

В прошлой жизни я никогда не поднимала ни на кого руку, тем более на детей, поэтому сейчас настолько обескуражена даже таким предположением, что несколько секунд просто молчу и смотрю на Ирэн в ужасе.

— Конечно, нет, с чего ты взяла? Разве я могу?

Я пытаюсь покопаться в воспоминаниях Билаловы, так как мне в голову приходит страшная догадка о том, что она позволяла себе распускать руки в отношении дочери, но ничего подобного в памяти не нахожу.

Девочка же вскоре опровергает мои страхи и опасения, отрицательно качает головой и всхлипывает, обхватывая себя маленькими ручками.

— Огра сказала, что я плохая девочка, и поэтому ты отказалась от меня. И чтобы я не смела тебе на глаза попадаться, иначе ты отхлестаешь меня сильнее, чем княгиня Мара. Не бросай меня больше, мама, обещаю, я не стану капризничать больше.

Кухарка слишком много на себя берет, и я злюсь, но стискиваю челюсти, стараясь не показывать свой гнев дочери, чтобы она не испугалась еще сильнее.

— Солнышко мое, никого не слушай, хорошо? Я от тебя никогда не отказывалась, просто я приболела, но больше я одну тебя не оставлю.

Я даю ей обещание, и мне бы прикусить язык, так как я не могу даже гарантировать собственную безопасность, что уж говорить о ребенке, но сейчас я действую от всего сердца, которое обливается кровью от того, какая несправедливость творится в этом поместье.