Сесили Вероника Веджвуд – Кардинал Ришелье. Самый дальновидный и удачливый политик у трона Людовика ХIII (страница 3)

Такие же пыл и рвение, хотя и в меньшей степени, распространились по всей Франции. Молодые крестьянки рассказывали о видениях; у них на теле проступали стигматы; молодые люди из высшего общества образовывали конгрегации, посвященные Богородице, и соперничали друг с другом в строгости обетов, молитвах и послушании. Возникали новые монастыри и новые монашеские ордена. В 1604 году из Испании пришел орден кармелиток Святой Терезы, а реформированные францисканцы, капуцины, привлекали в свои ряды новичков из самых благородных семей. Именно к ним пришел Альфонс, брат Ришелье. Вместе с вновь обретенным духом святости шла новая решимость переубедить еретиков. В то время как гугенотский пыл остывал, а от их прежнего рвения оставался лишь пепел, молодые католики возмечтали вернуть протестантов в лоно истинной веры.

Люсон, расположенный в сердце Пуату, находился в местности, сильно зараженной «гугенотской ересью», что подогревало усилия реформированной католической церкви. Капуцины неустанно молились и проповедовали. Самым видным французским капуцином считался Франсуа Леклер дю Трамбле, которого называли отцом Жозефом. Он был высокообразованным выходцем из хорошей семьи, всего на несколько лет старше Ришелье. Этого серьезного и умного француза, который основал в Париже ораторианскую церковь, где будущих проповедников учили искусству самоотречения, вдохновлял пример отца Берюля. Молодой епископ Люсонский знал и почитал обоих религиозных деятелей; они были хорошо знакомы. Берюль основал вторую конгрегацию ораторианцев для молодых священников в Люсоне в те годы, когда тамошним епископом был Ришелье. Но именно отец Жозеф, познакомившись с Ришелье благодаря Антуанетте Орлеанской, вскоре поделился с ним великим замыслом, который, по его мнению, должна была исполнить католическая церковь в борьбе с еретиками и неверными. Отец Жозеф мечтал о новом крестовом походе против турок.

Ни праведник Берюль, ни фанатичный отец Жозеф не представляли себе до конца всего своеобразия личности Ришелье. Более того, превыше всего они ценили его житейские качества. Ришелье добросовестно исполнял обязанности епископа и был добрым католиком, однако в делах веры куда полезнее могли оказаться его таланты и его честолюбие. Берюль и отец Жозеф были не одиноки среди благочестивых деятелей французского религиозного возрождения, которые выделяли епископа Люсонского в качестве одного из возможных орудий Божьих для достижения необходимых целей в земной жизни. Трудно оценить задачи, с которыми Ришелье столкнулся на позднейших этапах своей деятельности, не осознав, насколько глубоко его взглядами и его политикой управляло подлинно религиозное рвение и насколько благочестивая партия во Франции привыкла рассчитывать на него еще до того, как он вознесся на вершины власти.

Ришелье отличался осторожностью, расчетливостью и большим честолюбием, но к славе он стремился в первую очередь ради блага церкви и французской монархии. Позже он укреплял французскую монархию с тем, чтобы она могла служить церкви и спасти ее. Ришелье можно обвинять в роковых заблуждениях в сфере христианского вероучения или, более того, в полном самообмане. Но мы не поймем ни его, ни его время, если усомнимся в искренности религиозных убеждений, которые шли рука об руку с его личным честолюбием.

Расчеты молодого епископа по-прежнему были связаны с Парижем. В 1610 году, когда Генрих IV намеревался начать войну с Испанией, его убил купленный испанцами Равальяк. Ришелье сразу же написал письмо с соболезнованиями королеве-регенту Марии Медичи, составленное в самых лестных выражениях. Друзья отговаривали его от отправки письма; по их мнению, все было слишком очевидно. Епископ Люсонский нехотя выждал еще пять лет. К 1615 году он был уже достаточно известен для того, чтобы духовенство поручило ему составить речь к монарху от имени Генеральных штатов – высшего совещательного учреждения сословного представительства страны. Речь, верноподданническая и учтивая, включала в себя обзор текущих политических проблем и отличалась широтой охвата, подробностью и проницательностью. Однако для нас интереснее всего то место, в котором епископ Люсонский обращает внимание короля на особую пригодность представителей духовенства для важных государственных постов.

Призвание священнослужителей, писал Ришелье, делает их крайне полезными для подобных должностей, так как они обладают обширными познаниями, отличаются благородством, сдержанностью и осмотрительностью, то есть, по его мнению, главными качествами, необходимыми для государственных деятелей. Кроме того, представители духовенства не так прочно, как выходцы из других классов, связаны личными интересами, способными навредить общему благу: поскольку им нельзя жениться, им не нужно накапливать богатства земные. Поэтому, служа королю и стране, они не думают ни о чем, кроме вечной и славной награды на Небесах.

Тонкий намек был понят, и королева-мать начала использовать епископа Люсонского в сложных дипломатических играх, которые вела Франция. Так, его отправили умиротворять мятежного кузена молодого короля, принца Конде, а через несколько месяцев назначили послом в Испании. Правда, последняя миссия не имела последствий: в ноябре 1616 года, накануне его отъезда в Мадрид, его назначили в Государственный совет на должность секретаря по военным и иностранным делам.

До поры до времени лишь близкие знакомые епископа Люсонского считали его не просто ловким карьеристом, обладавшим хорошими организаторскими способностями и талантом к ораторскому искусству, а также необычно возвышенным сознанием своих обязанностей перед обществом и перед Всевышним. Его первое краткое пребывание в должности выявило также силу и независимость его суждений.

Ришелье стал назначенцем и фаворитом королевы-матери, чью милость он сохранял благодаря редким комплиментам с эротическим подтекстом, на которые была падка не слишком умная увядающая женщина. После гибели мужа Мария Медичи придерживалась происпанского курса. В 1615 году ее планы увенчались церемониальным обменом королевскими невестами на границе Пиренеев. Мадам Елизавета (Изабелла Французская), старшая дочь Генриха IV и Марии Медичи, должна была выйти за инфанта Филиппа (будущего Филиппа IV), а инфанта Анна Австрийская, старшая дочь короля Испании, в свою очередь, становилась женой малолетнего короля Франции Людовика XIII.

Такой двойной брак, по сути, являлся признанием французской монархией главенства короля Испании в Европе. Роль Франции, которая в бурные годы правления Генриха IV считалась защитницей более малых стран от испанской агрессии, во многом свелась к роли страны-сателлита. В последнем не стоит винить одну Марию Медичи. В условиях, когда сторонников короля в стране, еще раздираемой религиозными противоречиями и местничеством аристократии, было меньшинство, бросать вызов могущественному соседу было неразумно и почти невозможно. Все сознавали необходимость мира, и королева-мать купила его по той цене, по какой его продавала Испания. Кроме того, за регентшей стояли политические руководители французского католического возрождения, крупная религиозная партия, известная под названием партия «святош». Испанская монархия отличалась завоевательными устремлениями; Испания пыталась в очередной раз перекроить Европу под руководством католиков. Где следовало находиться католической Франции в новом крестовом походе, если не на стороне Испании? По крайней мере, такие аргументы в то время выдвигала партия «святош». Королева-мать плыла по течению.

Ришелье не назначили бы министром иностранных дел, не выкажи он сочувствия такой точке зрения. Более того, будучи представителем духовенства и личным другом таких людей, как отец Жозеф, отец Берюль и личный духовник короля, иезуит отец Арно, он наверняка находил немало преимуществ в желании сблизить две великие католические державы, пусть даже за счет престижа Франции. Он не мог противиться такой политике, поскольку был и добрым католиком, и практичным государственным деятелем. Из-за постоянных угроз мятежей со стороны недовольной аристократии французское правительство превыше всего желало безопасности и стабильности. Время же для того, чтобы обратить вспять международную политику, которая, по крайней мере, закрепляла мир на границах, еще не пришло. Поэтому Ришелье осторожно заискивал перед испанским двором.

Впрочем, он с самого начала не особенно верил в успех политики умиротворения. Со свойственной ему циничной проницательностью он подозревал, что испанский крестовый поход за воссоединение христианского мира вовсе не бескорыстен и направлен на возвеличивание скорее испанской монархии, чем католической церкви. Ришелье прекрасно понимал, что французское правительство зашло по дороге примирения слишком далеко. Он считал, что необходимо бросить Испании вызов до того, как она возвысится настолько, что тягаться с ней будет невозможно. По его мнению, единственная конструктивная долгосрочная политика для Франции заключалась в создании союзов со всеми малыми европейскими странами, которые боялись испанской агрессии. Первый шаг в этом направлении он сделал, разослав европейским правителям-протестантам сообщения с утешительными заверениями в том, что франко-испанский союз ни в коей мере не следует считать угрозой другим союзам Франции.