Сесили Вероника Веджвуд – Кардинал Ришелье. Самый дальновидный и удачливый политик у трона Людовика ХIII (страница 2)

Таким образом, ранние годы Арман Жан дю Плесси провел в замке Пуату, где мать и бабушка еле сводили концы с концами, дабы обеспечить его старшего брата, получившего место пажа при дворе. Латыни мальчик учился у священника, а верховой езде – у конюхов. Он был хрупким ребенком, отличался повышенной возбудимостью и способностью быстро все схватывать. Его карьера была определена еще до того, как ему исполнилось девять лет. Старший брат должен был стать придворным; второй брат был предназначен церкви; Арману Жану оставалась армия. Вначале его отправили в Наваррский коллеж, своего рода французский Итон, где он должен был овладеть латинской грамматикой, искусством сочинения и философией. После окончания коллежа он поступил в академию кавалерии, где обучался фехтованию, верховой езде, танцам и хорошим манерам. Мать и бабушка были им довольны. Помимо больших природных способностей, он отличался редким, почти страстным рвением к усердной работе, феноменальной памятью и сосредоточенностью. В число его талантов входили также способность без труда и красиво говорить, хорошее сложение, внимательность и изящество движений. К семнадцати годам он считался признанным кавалером, и все преподаватели прочили ему блестящее будущее при дворе или на поле боя.

Именно тогда его старший брат Альфонс, который готовился стать епископом в Люсоне, потряс родню, объявив о своем желании вступить в монашеский орден картезианцев. Его решение стало ударом для родственников. Люсон, дар Генриха III, оставался одним из немногих фамильных владений, и благосостояние семьи во многом зависело от доходов люсонского диоцеза. Довольно долго Люсоном управляли доверенные лица, назначавшиеся семьей Ришелье до тех пор, пока не достигнет нужного возраста кто-нибудь из семьи. Альфонс не мог принять судьбоносное решение в более неудобное для его родственников время. Ничего не оставалось делать, как просить семнадцатилетнего Армана Жана – точнее, приказать ему – выбрать церковную стезю вместо брата. Ему пришлось сменить короткие штаны и бархатный мундир на тусклую сутану, а развязную походку военного – на сдержанный шаг ставленника, ожидающего рукоположения. Большая жертва для молодого кавалера на пороге блестящей военной карьеры!

«Да будет исполнена Божья воля, – послушно писал он матери. – Я приму все ради блага церкви и славы нашего дома». Его путь изменился, но не изменилась его цель. Он был честолюбив и прежде, несомненно, видел в военной карьере дорогу к высокому посту; после смены курса он перешел к церковной карьере, имея в виду ту же цель. Собранность и решительность, с какими он совершил переход от одного вида деятельности к другой, демонстрировали и силу его характера, и неизменность его цели.

Арман несколько самодовольно рассуждал о «благе церкви и славе нашего дома», но, вероятно, даже на таком раннем этапе им владело стремление к власти и могуществу. Для своего выпускного сочинения он выбрал эпиграф «Quis erit similus mihi?» («Кто будет равен мне?»). Однако он отличался от большинства тщеславных молодых людей крайней серьезностью подхода. Последнее стало очевидным с того мига, как он начал новую карьеру. В те времена общество снисходительно смотрело на шалости молодых людей даже в монашеских орденах; от Армана не ожидали, что он будет вести жизнь, полную лишений, станет ученым-богословом или образцовым пастырем. Он мог, если хотел, пусть и украдкой, по-прежнему предаваться многим мирским радостям и удовольствиям. До тех пор, пока молодой епископ избегал откровенного скандала, он по-прежнему мог оставаться на хорошем счету.

Ришелье сделал гораздо более, чем от него ожидалось. Он сразу же отказался от всех мирских радостей и на протяжении нескольких лет прилежно изучал богословие. Он оттачивал ум об оселок диспутов с самым знаменитым диалектиком своего времени, английским иезуитом Ричардом Смитом. В возрасте 21 года он поехал в Рим, где его ученость и хорошие манеры произвели превосходное впечатление на Ватикан. В Риме, хотя ему недоставало нескольких лет до канонизации, его рукоположили в сан епископа Люсонского.

Арману предстояло принять трудное решение. Благодаря тому, что его любимый старший брат уже стал придворным, а сам он завоевал репутацию хорошего проповедника, он мог бездельничать в залах Лувра, ища королевских милостей, и надеяться на какое-нибудь выгодное назначение. Он добровольно выбрал другой путь, всерьез отнесясь к сану епископа Люсонского, и на несколько лет похоронил себя в жалком городишке среди нездоровых западных болот. Одной из причин стала его собственная бедность и бедность его семьи. Однако его образцовое поведение на месте главы епархии доказывает, что у него имелся и другой замысел. Он не знал лучшего способа изучить науку управления, чем на опыте, полученном из первых рук.

Ришелье приехал в Люсон зимой, за несколько дней до Рождества 1608 года. Капитул, отрицавший привилегии его семьи, встретил его холодно, а «отцы города», многие из которых были гугенотами, отнеслись к молодому епископу со смесью любопытства и презрения. В ответ на официальное приветствие молодой епископ высказался дружелюбно, но осторожно. «Я знаю, что некоторые из вас не едины с нами в вере, – сказал он, – но надеюсь, что все мы будем едины в любви, и я сделаю все, что в моих силах, дабы это осуществилось, ибо так будет лучше всего для нас и радостнее всего для короля, которому мы должны стремиться всемерно служить». Таким образом, с самого начала своей официальной карьеры он подчеркивал важность исполнения подданными долга перед королем. Эта мысль постоянно повторяется в его произведениях.

В Люсоне было мрачно и сыро; все трубы во дворце епископа так немилосердно дымили, что невозможно было разжечь огонь. Сам дворец оказался грязным и полуразрушенным. Когда молодой епископ распаковал свои немногочисленные пожитки, оказалось, что некоторые его одеяния пропали в дороге. Кафедральный собор был полуразрушен, в Люсоне и его окрестностях свирепствовала малярия, и нигде не было ни нормального сада, ни проспекта, где он мог бы спокойно прогуливаться. «Мой дом – моя тюрьма», – написал Ришелье другу и сразу занялся исправлением недостатков. Он послал за новыми облачениями, заказал в Париже две дюжины серебряных тарелок и меховую муфту, чтобы держать руки в тепле. Он нанял опытного мажордома – настолько опытного, что тот оставался у него на службе всю жизнь, – и направил властям просьбу снизить жителям Люсона непомерно высокие налоги.

Полученный опыт закалил Ришелье, полученное им образование расширило его кругозор. И все же любопытно, что уже в довольно раннем возрасте он уяснил свои жизненные цели. Так, он считал, что престиж епископа повысится, если тот приведет свой дом в порядок и будет обедать на серебре. На протяжении всей жизни он настаивал – разумеется, опираясь на идеалы своей эпохи, – что для власть имущих важны манеры, формальности и не бросающиеся в глаза признаки благосостояния. Кроме того, облегчив налоговое бремя своей паствы, он продемонстрировал практичный и ответственный подход к насущным задачам, который всегда был свойствен его политике. В последнюю очередь, заказав муфту для своих мерзнущих рук, он позаботился о сохранении максимальной работоспособности своего не слишком здорового тела, которое всю жизнь создавало препятствия для его острого ума. Несмотря на полученную военную подготовку и мышечную гибкость, Ришелье так и не приобрел крепкого здоровья. С юных лет он страдал от плохой циркуляции крови, проблем с пищеварением и регулярных, лишающих его сил приступов мигрени. Поэтому, уделяя повышенное внимание здоровью, он проявлял благоразумие, которое позже не раз спасало его.

Нездоровье для Ришелье никогда не было предлогом для бездействия. Немногие письма, сохранившиеся от того периода его жизни, свидетельствуют о многочисленных задачах, которыми он тогда занимался. Его заботили благосостояние паствы и поддержание собственного престижа, порядок в диоцезе, вопросы религиозного образования и спасения душ. В любую погоду он посещал отдаленные приходы; он написал ряд интересных теологических работ, многие из которых составлены в доступной для необразованных прихожан форме. Он переписывался с такими видными деятелями французского религиозного возрождения, как п. де Берюль из Парижа и благородная Антуанетта Орлеанская, которая стала образцовой монахиней в близлежащем монастыре Фонтевро, а позже основала собственный орден – Дочери Голгофы.

После религиозных конфликтов и катастроф предыдущего столетия Франция в XVII веке находилась в процессе религиозного возрождения, в котором немалую роль сыграли святой Франциск Сальский и святой Викентий де Поль, много сделавшие для развития мистического и практического христианства. Над французскими монастырями повеяло свежим ветром Реформации и новой святости. Примерно в то же время, когда Ришелье, по семейным причинам, перешел из армии в церковь, Жаклин Арно, получившая известность в религиозных кругах под именем матушки Анжелики, стала аббатисой крупного монастыря Пор-Рояль – ее родственники рассчитывали закрепить за семьей доходы от монастыря. Для девушки то не было большим лишением, поскольку она по-прежнему могла принимать участие в светской жизни. Так она и поступала до девятнадцатилетнего возраста. Но в сентябре 1609 года ее отец и мать в сопровождении веселых друзей напрасно прискакали из Парижа в Пор-Рояль. Ворота монастыря остались закрытыми. Дочь разговаривала с ними только через решетку. Отныне, по ее словам, она будет повиноваться своим обетам. Ее мучила борьба между послушанием Отцу Небесному и отцу земному. После того как возмущенные родственники ускакали, она упала в обморок прямо на своем посту. Вот с чего началось крупное реформистское движение, связанное с монастырем Пор-Рояль.