Сесиль Лётц – Кабинет психотерапевта (страница 32)
Говорить на такие темы для Алии эмоционально тяжело, ведь до сих пор эти мысли были секретом, и уже то, что она высказалась, принесло ей облегчение. Алия горячо соглашается со мной, когда я говорю:
— Вы чувствуете вину всего лишь за то, что хотите жить, иметь будущее. Но разве Фарис желал бы, чтобы вы чувствовали себя плохо?
— Нет, конечно нет.
— Что бы он сказал, если бы увидел, как вы живете здесь, в Германии?
— Надеюсь, он бы гордился мной. Может быть, даже сказал бы: «Хаяти[7], ты слишком много думаешь, все беды только в твоей голове! Я хочу, чтобы ты снова смеялась!»
Алия говорит, что ни разу по-настоящему не смеялась с тех пор, как оказалась в Германии. Раньше она много хохотала, была общительным человеком. Теперь такого не бывает. С трудом представляю себе Алию смеющейся. Ее серьезный взгляд встречается с моим.
— Возможно, Фарис хотел сказать вам во сне: «Отпусти меня. Иначе ты не сможешь стать свободной».
— Я пытаюсь отпустить! Больше не думать о том, что было раньше! — говорит Алия.
Самое сложное в процессе горевания в том, что вы не можете оставить ушедшее позади, отвернуться от него, не попрощавшись. Нужно еще раз повернуться, чтобы уйти. Как Орфей в знаменитом греческом мифе, который, пытаясь освободить свою возлюбленную Эвридику из царства мертвых, оборачивается, чтобы убедиться, что она следует за ним, и именно поэтому теряет ее навсегда. Психоаналитик Эберхард Хаас трогательно описал психологию процесса скорби: на первый взгляд неверный поступок Орфея ставит точку в его горевании. Обернуться — признать умершего частью безвозвратного прошлого. Я думаю, что Алия еще не прошла весь путь горевания до конца, поэтому до сих пор, стиснув зубы, смотрит вперед. Но мне кажется, лужи Шади всколыхнули и море Алии. Для Алии горевание сына — повод соприкоснуться с собственным эмоциональным миром. Она теперь разрешает ему спать с ней, когда его терзают кошмары. Похоже, это придает ему чувство безопасности, в следующие вечера его легче уложить и он спокойно спит. Она также заметила, что получает удовольствие от проведенных вместе ночей и даже испытала тоскливое чувство, когда Шади стал проситься к ней в постель все реже, а потом и вовсе перестал приходить. В общем, многие симптомы Шади ушли, при этом повлияв на состояние Алии.
Однажды, под конец второго года терапии, Алия говорит, что купила одну книгу. Она детская, но особенная. Приближалась годовщина смерти Фариса. В декабре. Она думала, чем заняться в этот день. Первое, что пришло в голову, — никому не говорить об этом, сделать вид, что ничего необычного в этот день не случилось. Но потом ей подумалось, что дети могут смотреть на все иначе.
— Я чувствовала, что должна обсудить это с детьми, но не знала как.
Коллега, с которой она время от времени делилась своими переживаниями, порекомендовала ей книгу «Ты вернешься, папа?». Она для детей, в ней рассказывается о том, как ребенок оплакивает своего покойного отца и все-таки может снова радоваться. Книга долго висела в ее списке желаний, сначала Алия сама прочитала ее целиком, а потом уже заказала.
Книгу доставили как раз ко дню смерти Фариса. В душе Алия спорит сама с собой, стоит ли прочесть книгу с детьми. Она принесла ее на нашу встречу, но не решается достать из сумки, опасаясь, что ее захлестнут эмоции и она расплачется. Целый час мы обсуждаем с ней, что может произойти при совместном чтении: в худшем случае все будут плакать. Я предлагаю Алие просто спросить у детей, хотят ли они ее читать.
Собравшись с духом, Алия решается прочесть книгу с детьми. Первой заплакала Самира, потом и Алия не сдержала слез. Аниса и Шади же с интересом слушали рассказ, но выглядели задумчивыми.
Когда Алия рассказала мне об этом на следующем сеансе, она почувствовала облегчение. Она пошла на большой риск — и выжила.
— Я не могла читать дальше, но пришлось… — Алия подбирает подходящие слова: — …рыдать, как младенец, я не хотела этого делать перед детьми. Я всегда стремилась к тому, чтобы они видели меня сильной. Но не получилось. К счастью, Самира была там, она тоже плакала, но без стыда. И мне это понравилось. Я закрыла лицо руками, чтобы Шади и Аниса не видели моих слез. Знаете, что тогда сказал Шади? — Алия чуть ли не смеется. — «Мама, ничего страшного, ты просто плачешь!»
Осенью того же года Алия записала Шади в начальную школу. В первое время он был застенчив и сдержан, но теперь уже «болтает» со школьными товарищами. Он справляется со школьной программой, умен и внимателен. Шади нужна поддерживающая терапия еще надолго. Я сопровождала семью до тех пор, пока мальчик не пошел в третий класс, и теперь иногда вижусь с ними обоими.
Психотерапия включает и процесс приобретения навыков. В идеале то, чему вы научились в ходе терапии, можно привнести в повседневные ситуации и оставаться стабильными даже в сложных случаях, и тогда не запустится новый виток порочного круга психической симптоматики. Поначалу у Шади наблюдались трудности с установлением более близких дружеских отношений, но спустя некоторое время появился лучший друг, с которым он встречается в свободное время и даже играет в футбол в клубе. Постепенно устанавливается сеть связей, которые занимают внимание Шади и отвлекают от неприятных переживаний.
Алия тоже меняется, становится более контактной и менее суровой — пусть даже по-прежнему ориентирована на эффективность и погружается в решение проблем с головой, что, возможно, просто характерно для ее личности. Между ней и Шади есть настоящий эмоциональный контакт. Мальчик все чаще созванивается со своими бабушкой и дедушкой по видеосвязи, как будто теперь ему хватает смелости смотреть в глаза этому воплощенному прошлому.
Семья вводит траурный ритуал в день смерти Фариса и в день его рождения. В эти дни для него накрывают обед, и каждый из членов семьи рассказывает Фарису, как у него дела, что произошло с момента их расставания. Алия говорит детям о Фарисе, показывает фотографии, на которых дети еще совсем маленькие, и описывает, как они жили в Сирии, какие забавные привычки были у них в детстве. Снова и снова Алия глотает слезы, особенно если на фото Фарис или школа, где она работала учительницей. Но теперь она может улыбаться, вспоминая то, что было раньше. Так она передает своим детям что-то ценное, часть их потерянной истории. Меня трогает, когда Алия рассказывает мне об этом. Может быть, в этом и заключается глубина человеческого горя: не позволить человеку, которого ты потерял, упасть в бессмысленное ничто, как будто его никогда и не было; но помнить его, не отрицая, что его больше нет.
Я надеюсь, что Алия будет больше ценить свою идентичность, а не полагаться только на свои способности. Об этом мне намекает ее отношение к арабскому языку. Если во время нашего знакомства она почти полностью исключила его из повседневного употребления, как будто засунула его в морозилку души, то теперь она все чаще невольно им пользуется. То же самое происходит с ней, когда она разговаривает со своими детьми. Она продолжает беседовать с ними в основном по-немецки, но теперь гораздо чаще включает и арабский язык. Иногда Алия читает по-арабски книги младшим детям, и ее трогает, когда они при этом близко придвигаются к ней и слушают ее голос.
Однажды, придя домой с работы, она слышит, как Шади и Аниса играют в их общей детской. Алия слышит, как дети поют, ей знакома эта песня — арабская, детская. Она даже спотыкается: ей кажется, что если она войдет в комнату, то увидит Фариса, поющего с детьми. Как будто она очнулась от дурного сна, Фарис живой, Шади еще совсем маленький, нормальная сирийская семья, как и до войны. По щеке Алии бежит слеза, потом она спохватывается, вытирает лицо и здоровается с детьми: «Вот и мама пришла! Я дома».
Том. Сеанс с нарциссом
Когда я придумывал название рассказу о своей работе с Томом, то был настроен скептически. «Сеанс с нарциссом». Хм. В слове «нарцисс» столько негатива, что оно мало похоже на клинический диагноз. Как будто эхом отдаются все возможные травмы, бессильный гнев и разбитые надежды, обиды и желание отомстить, на которые жалуются люди, живущие с так называемыми нарциссами. Кто хочет быть причиной гнева и разочарования других людей, каково это — получить такой ярлык, тем более от своего же терапевта, который знает вас так, как никто другой?