Сесиль Лётц – Кабинет психотерапевта (страница 31)

В играх Шади признаком вооруженного горя была попытка справиться с травмой за счет роли атакующего. Мальчик становился захватчиком, причинял своему Айрон Мэну всю ту боль, которую испытывал сам. Как будто этим присвоением власти Шади смог бы преодолеть свое бессилие.

Я стараюсь осторожно обратиться и к другой стороне.

— Айрон Мэн больше не непобедим. Он ранен и ему нужна помощь, — говорю я.

— Никто не может помочь Айрон Мэну! — парирует Шади.

— Может, ему нужен тот, кто не оставит его одного.

Данный этап терапии занимает много времени, гнев Шади понемногу успокаивается. Мальчик находит место и другим чувствам. На сеансе спустя несколько недель игра его впервые становится чуть умиротвореннее. Айрон Мэн в ловушке и один в тюрьме на острове, — перевернутая коробка, на которую Шади ставит фигуру. Я подхожу к двери тюрьмы со своей куклой Мириам и спрашиваю его:

— Почему ты так одинок?

Голосом Шади Айрон Мэн рассказывает о его заточении. Как он бежал, как воевал. Но в его фантазию вплетается какая-то мысль. Он берет в руки своего человечка и говорит, вернее бормочет себе под нос:

— У меня ребенок. Мальчик. Но он ушел!

— Вот почему тебе так грустно, Айрон Мэн. Ты бы так хотел повидаться с ним, — говорю я.

— Да, я хочу уплыть к нему. Но на море такая сильная буря, я утону… А он сейчас с другой семьей. Он никогда не вернется!

— Маленький мальчик тоже грустит. Он хотел бы вернуться к отцу. Мальчик переплыл бы море, если бы мог. Но мальчик не может найти отца там, где тот сейчас, — продолжаю я. Я смотрю прямо на Шади: — Иногда, Шади, тебе тоже хочется найти своего папу. Он в Сирии, на кладбище, так далеко, что вам с мамой туда не добраться.

Шади смотрит мне прямо в глаза, когда я говорю:

— Иногда ты чувствуешь себя одиноким и скучаешь по папе. Ты грустишь.

Шади хочет, чтобы Айрон Мэн ответил, он открывает рот, но слова не приходят. Вдруг Шади вскакивает, словно в панике, хватается за лицо, кричит, полный ужаса:

— Я истекаю кровью! Мириам, помоги мне! Я истекаю кровью!

Я пугаюсь, но никакой крови не вижу. Шади закрывает лицо обеими руками. Вдруг я понимаю, в чем дело.

— Ничего страшного, это не кровь, Шади. Это слезы. Ты плачешь.

В течение всего второго года терапии Шади играет и рисует разрушение и борьбу, скорбь и потери. Иногда он играет роль покинутого, иногда — того, кто уходит. В его игре ощущается сдвиг, свидетельствующий о развитии процесса горевания: вместо крови все чаще льются слезы. Я разговариваю с Шади о его отце и родине, отношениях с Алией и сестрами, буднях в детском саду. Шади много рисует, расписывает узорами дом, в котором он жил в Сирии, и помещает туда разных людей, в том числе детей из сада в Германии. Все чаще случаются сеансы, когда кажется: узел вот-вот развяжется. Шади играет с самозабвенной радостью, такой непринужденный, каким я его еще не видела: обычный семилетний мальчик, пожарная машина и звезды футбола.

Дети скорбят иначе, чем взрослые, они проживают боль быстрее. Возможно, потому, что понятие смерти, временной горизонт окончания жизни для них необозрим. Шади размышляет о том, как Фарис лежит в пещере под землей с закрытыми глазами, спрашивает, не живут ли там с ним кроты. Он задает прямые вопросы, движимый, кажется, любопытством. Я стараюсь убедить Алию поговорить с Шади о смерти отца: почему папа умер? что с ним случилось? где он сейчас?

Детская печаль похожа на прыжок в лужу. Скорбь взрослых имеет что-то от корабля, который швыряет взад и вперед на волнах штормового моря, а дети, кажется, в одно мгновение прыгают в печаль, полностью погружаются в нее, но в следующее мгновение стряхивают свое горе, как будто уже забыли его. Это большой прогресс, что Шади перешел от состояния затвердевания к стадии «лужицы». Но это еще и значит, что к нему возвращается его жизнерадостность. Процесс скачкообразный.

Алия тоже меняется. Сначала только внешне: она получила постоянную работу преподавателя в народном университете, это дает ей не только больше уверенности, но и больше денег, а также позволяет отказаться от работы в выходные в сфере общественного питания. У нее теперь больше времени на детей и на себя. Избавление от крупных проблем и бытовых трудностей освободило в душе Алии больше места для размышлений и эмоций, что тоже сказалось на лечении. Ее давление ослабевает, в том числе и потому, что она замечает, как Шади становится более стабильным. Ничего катастрофичного не происходит.

Впервые в процессе нашей совместной работы Алия рассказывает сон. Он преследует ее уже давно, повторяется годами. «Сообщение от Фариса», — говорит она. Во сне она возвращается домой с работы. Все кажется вполне реальным: квартира, обстановка, атмосфера. Когда она входит в спальню, на кровати сидит человек, мужчина — Фарис. Он не изменился, в той же одежде, что и во время их последней встречи в Сирии, только теперь она старая и изношенная. Он кажется бесконечно уставшим. Фарис смотрит на Алию грустными, но разочарованными глазами. Что-то вроде упрека есть в его взгляде. Она испугана, но ловит себя на мысли, что не понимает, в чем ее вина; панически раздумывает, что она сделала не так. Фарис молчит и лишь смотрит на нее. В этот момент Алия всегда просыпается. После такой ночи ей трудно даже встать: такое ощущение, «как будто солнце не всходит».

— Что Фарис хочет мне этим сказать? — спрашивает Алия.

— Во сне вы чувствуете себя очень виноватой, — повторяю я ее слова.

— Но почему? Я стараюсь изо всех сил, делаю все для семьи. Я знаю, что Фарис хотел бы того же. Всё для семьи, — говорит она.

— Может быть, во сне это не Фарис, а голос вашей совести. И она нашептывает: «Этого недостаточно, все вовсе не хорошо, как бы вы ни старались».

Алия думает. Она еще не рассматривала проблему с такой стороны.

Я говорю:

— Может быть, потому что вы чувствуете себя виноватой в глубине души, поскольку уехали, оставив остальных в Сирии. И Фариса бросили одного в неизвестной могиле, толком не попрощавшись с ним. Ваше чувство вины говорит: «Нужно компенсировать это. Отдавая всю себя, принуждая себя и детей быть более эффективными».

К моему удивлению, Алия подхватывает эту мысль и старается довести до логического конца общий смысл сна:

— …Чтобы Фарис не разочаровался.

— Вы так много взвалили на себя. Вы преодолеваете ежедневные трудности, обеспечиваете своим детям хорошее будущее. Стараетесь быть им матерью и отцом одновременно, — говорю я.

Мне кажется, Алия вздыхает, словно в это мгновение осознаёт, какое огромное бремя лежит на ее плечах.

— Дело не только в Фарисе. Есть еще мои родители, которые остались в Сирии. Я бы перевезла их сюда. Я столько всего перепробовала, даже адвоката наняла, хотя денег у нас на него нет. Но власти… — махнула рукой Алия.

— Вы ничего не можете с этим поделать. Но все равно чувствуете вину за то, что вам пришлось оставить родителей, что не можете перевезти их к себе, где безопасно и где вы были бы вместе.

— Я не знаю, хотят ли они на самом деле приехать в Германию. В той части страны, где они живут, больше нет боев. У отца не все в порядке с ногами, но он всегда говорит, чтобы я оставила эту затею, они справляются, у них с моей сестрой все хорошо. Но я не могу жить здесь без моей семьи.

— Поскольку вы чувствуете, что у вас все хорошо, вы в безопасности, но как насчет других?

Думаю, Алия не может быть в порядке, потому что на психологическом уровне это означало бы, что она предала других. Не только свою семью, но и вообще людей, которые не смогли спастись. Им не хватило билета в Европу, или они похоронены в Сирии под обломками разрушенных городов, или утонули в море, над которым пролетал самолет Алии. Не должен ли каждый человек, избежавший подобного ада, нести бремя вины, будучи незримо связанным с судьбами всех соседей, которым повезло меньше? Но Алия тоже потеряла Фариса. Иногда она говорит об утрате мужа как о жертве, которую семья должна была принести, как будто хочет уравновесить свою вину: «И со мной случилось несчастье». И она кладет на чашу весов собственные усилия и трудности детей, внутри нее гремит твердый голос, который неумолимо гонит, словно этим можно заглушить вину.

Я чуть было не парирую: ее вина в том, что она еще жива, что ей больше не нужно бояться войны, но Фариса больше нет в живых, а другие должны и дальше бояться. В психоанализе этот комплекс вины называется долгом выжившего. Фарис из ее сна — отражение всех, кого она оставила на родине и кто напоминает ей о ее вине.

Но чувства Алии, по моей оценке, тоже несут на себе следы неотработанного горя. Разве чувство вины — не повод для нее сохранять Фариса живым в своем сердце, не отпускать его? Он каждый день повсюду сопровождает Алию бестелесным духом, демоном нечистой совести. Фарис в одежде в день смерти, с укоризненным взглядом: если он сидит на кровати Алии в Германии, то она забрала его с собой, и свидетельство тому — ее сон.

Любой процесс горевания требует того, что в психоанализе называют второй смертью. После реальной потери родственника нужно отпустить его еще и психологически. Для этого предусмотрен специальный обряд — похороны, на которых, что примечательно, Алия не смогла присутствовать. Траур длится определенное время, но порой никогда не завершается. Часть психики остается с утраченным человеком, не находит пути обратно в жизнь. Продолжать жить, радоваться — это своего рода акт агрессии по отношению к умершему: «Если у меня все хорошо, значит, я тебя совсем забыл».