Сесиль Лётц – Кабинет психотерапевта (страница 30)

Меня не удивляет поведение Шади, даже меньше беспокоит, чем острота страхов, которые я вижу в нем на сеансах. До сих пор он держался за Айрон Мэна, защищая себя от давления новой жизненной ситуации и от собственных болезненных и запутанных чувств. Терапия помогла ему сбросить броню. Это оказалось возможным благодаря тому, что Алия тоже стала отчасти доступнее, даже если пока не может отказаться от собственной брони непреклонности. Возможно, многое из того, что до сих пор скрывал в себе Шади, хаотично и беспорядочно ломается: аффекты, обрывки воспоминаний, фантазии, которые сам мальчик еще не может понять, выразить словами, но все же допускает. Другими словами, мне кажется, что сновидение — неразрывно связанные между собой образы. Теперь страхи преображаются во внутренние образы, вместо того чтобы, как раньше, только пугать сном без сновидений, что с точки зрения психоанализа всегда оказывается важным признаком психической обработки.

В основе этой динамики, на мой взгляд, лежит страх разлуки. Я считаю, он возникает из-за того, что Шади снова включается в эмоциональные связи, начинает доверять людям. Находясь в броне, он был один, без нее же зависим от других. А это значит риск потерять другого. Шади реагирует на этот страх тем, что становится ласковым, не отходит от Алии, беспокоится обо мне, не хочет меня терять. Как будто в нем что-то вышло из оцепенения, как будто только теперь он осознал, что не хочет терять людей, которых так любит. Только не сейчас.

Я пытаюсь объяснить Алие свою точку зрения на происходящее. Ее успокаивает, что я считаю поведение Шади нормальным. Но в то же время ей трудно по-настоящему открыться тому, что навлекает на нее Шади. Она закрывается от него, отвергает, объявляя поведение мальчика безумным. Я чувствую, что Алия испытывает все большее внутреннее давление, поскольку «безумный страх» Шади и его «безумное горе» резонируют в ней, пробуждая чувства, которые она подавила. В ней тоже есть что-то непроработанное, хаотичное, и это ее очень пугает.

Какова моя роль в этом треугольнике? Не думаю, что на данном этапе терапии речь шла об активном решении проблем, скорее о том, что мы «поставили их на паузу». Мать и сын должны пройти через общий кризис, и я стану их опорой. Снятие брони, которой Шади до сих пор защищал свой эмоциональный мир (и эмоциональный мир матери), высвободило панический страх. Это особенно беспокоило Алию: она боялась, что Шади действительно может сойти с ума, если мы продолжим терапию.

Что значит быть эмоциональной опорой для кого-то? Я не должна ни замыкаться в своих страхах, ни цепляться за свою терапевтическую программу с псевдонеуязвимостью, ни слишком увлекаться страхами пациентов. При этом человек чувствует себя понятым, готов делиться своими страхами, а не подавлять их. Это, пожалуй, самая важная задача в психоанализе, тем более при лечении детей.

— Вы так боитесь, что что-то выйдет из-под контроля, — через час сессии пытаюсь обозначить я то, что происходит с Алией.

Женщина и правда на взводе, цепляется даже за меня и мою оценку положения дел, снова и снова описывает тревожное поведение Шади, надеясь, что я смогу успокоить ее страхи, объявив его нормальным. Я все больше вхожу в роль успокаивающего родителя, который очень старается сказать что-то полезное, но в то же время не может реально унять страх ребенка. Под конец сеанса Алия в отчаянии, рассказывает, что ночью проснулась от криков Шади: «Кровь, кровь!» В ужасе она летит к нему в комнату, смотрит, что произошло. Расстроенная, она ругает сына: «Это не кровь! Ты описался!» Она переодевает его, меняет простыни. Но Шади не хочет возвращаться в свою постель, боится, в панике кричит, когда Алия хочет оставить его одного. В конце концов она сдается и разрешает ему спать с собой. «Как младенец!» — ворчала Алия.

Отчасти она права. Поведение Шади, говоря языком психоанализа, регрессивно: соответствует периоду жизни, который у мальчика уже позади. Но такое нередко встречается в кризисных ситуациях, а также при интенсивной терапии. Шади ищет опоры, «становится малышом», цепляется за Алию, чувствует себя в безопасности только тогда, когда она физически рядом.

— Возможно, ему придется немного побыть малышом. А вам — мамой, которая его держит на ручках, — говорю я, а сама беспокоюсь, как бы терапия не разрушила все, особенно доверие Алии.

Сессии следующих недель оказываются трудными как для Шади и Алии, так и для меня. Мальчик постепенно материализует свои ужасы, печаль и боль. Он делает это по-детски, языком игры и действий.

Через несколько сеансов он разнес мой кабинет, разбросал игрушки повсюду. Шади воссоздавал сцены сражений с разными персонажами: вертолеты, бросающие бомбы; люди, стреляющие друг в друга; автомобили, сталкивающиеся после диких гонок. Он рисует дома, пораженные бомбами, частично целые, частично разрушенные; фигуры с опасно острыми ножами и острыми зубами; отдельные части тел. Иногда весь лист окрашен в яркие цвета — так мальчик изображает всепоглощающее пламя. Снова и снова кровоточащие глаза. Черный и красный доминируют в картинах Шади. Но самое угнетающее и пугающее в них — поразительная реалистичность. Они напоминают развалины сирийских городов и ужас, который там творится. Даже если сам Шади не видел каждой детали своими глазами, этот пейзаж разрушения стал частью его внутреннего мира, составленного из его переживаний и того, что он слышал или видел в СМИ и переработал своей детской фантазией. Как будто что-то становится очевидно только сейчас: в нем есть часть, которая разрушена, горит, где падают бомбы и теряются близкие, идет война. Здесь, в моем кабинете, проявляются следы его травмы. Но при этом Шади сумел сформулировать свой внутренний мир через образ. Его рисунки, несмотря на жестокость, — попытка осмыслить случившееся и сообщить мне об этом.

Иногда я борюсь со слезами. И не всегда мне удается оставить дела на работе, вечерами дома я думаю о Шади. Ужас, который выплескивает на бумагу мальчик, проникает в меня, но не как страх, паника, а как невыразимая боль. Могу ли я чувствовать ее, не стесняться ее? Мне кажется, это не противоречит моему профессионализму.

Травма — это не просто плохой опыт. На психическом уровне это всегда эмоциональная перегрузка: тяжелое событие нарушает структуру психики, образует дыру в душе. Происходит что-то непонятное, непостижимое.

Это безымянный ужас, который отныне живет в тебе. Психика пытается уловить его, закрыть дыру, понять, что произошло, чаще всего проигрывая тревожные сцены снова и снова. Внутренний взор не в состоянии оторваться от них, а иногда дело осложняется тем, что пострадавшие, как будто вынужденно, вновь ищут травмирующую ситуацию. Требуется немало времени, прежде чем ужас обретет свою языковую форму.

Я стараюсь назвать происходящее, прежде всего чувства, которые царят в кабинете: «Там такой большой страх» или «Здесь столько злости». Я снова и снова, поддерживая игру, пытаюсь найти другую развязку для сцен, которые рисует и разыгрывает Шади, предлагаю альтернативный исход истории, благоприятный или спасительный для персонажей, но он не соглашается. Как будто в игру нужно играть именно так, а не иначе. Так продолжается несколько недель.

В центре игры Шади снова Айрон Мэн, которого он приносит на каждый сеанс. Мальчик подвергает человечка обстрелу из пушек, огнеметов и другим атакам, делает так, что тот попадает в засаду, устроенную Веномом. Но все это больше не проходит бесследно для Айрон Мэна. То он ранен, то атакующие находят брешь в его доспехах, Шади имитирует его крики. Другие персонажи пытаются спасти Айрон Мэна, но им это не удается. Железный Человек сражается, сопротивляется, но остается в руках врагов.

Все персонажи и люди на картинах Шади оказываются в ловушке, во власти сверхмощной злой силы, которая обрушивается на них, от которой они не могут защититься и которую символизирует, судя по всему, Веном. Даже Железный Человек недостаточно силен, чтобы противостоять такому насилию. С насилием столкнулся сам Шади: война, «они», агрессоры, неизвестные безымянные существа, которые могут отнять у него всё — друзей, язык, родину; события, которые настолько ужасны, что маме приходится быстро перещелкивать каналы телевизора, лишь бы не прозвучало слово «Сирия». Они сокрушают и вырывают из жизни даже того человека, которого Шади считал непобедимым, на которого равнялся, рядом с которым чувствовал себя в безопасности: его отца.

Опыт немыслимого насилия, способного разрушить кажущиеся незыблемыми устои жизни и сломить защитную силу родителей, Иешуа Дурбан описывает в своих работах как одно из центральных психологических последствий потери родины из-за войны и изгнания. Чем больше власть насилия над жизнью, тем меньше возможностей у ребенка, так что в конце концов он должен отождествлять себя с ним и подчиняться его принципам. Хотя для игр Шади было характерно насилие и он даже с некоторым удовольствием принимал роль преступника, не думаю, что он глубоко усвоил этот принцип. Его ярость и разрушение, как мне кажется, служат в первую очередь другой психической функции: защищают его от глубокой скорби. В психоанализе для этого явления существует термин вооруженное горе: это попытка противостоять потерям и боли, взявшись за оружие, стать агрессором. Это можно сделать, будучи на службе у добра, как в случае с Бэтменом и многими другими героями комиксов, которые пытаются залечить личную травму, преследуя зло. И наоборот: встав на сторону зла, причинять боль, как Джокер. Но обе стороны в итоге гонятся за призраком своей неразрешенной истории, остаются в ловушке, в кругу насилия.