Сесиль Лётц – Кабинет психотерапевта (страница 33)
Том является ко мне пасмурным ноябрьским вечером. По телефону несколько недель назад звонил человек с твердым голосом: меня рекомендовали ему как компетентного терапевта, он хотел бы записаться на прием, чтобы поговорить о некоторых проблемах. Я объяснил, что ему придется подождать несколько недель, ведь у меня много клиентов; это его не смущает, «проблема перегруженности» ему знакома. Нет, ничего срочного. У меня создается впечатление уверенного в себе мужчины, с которым легко вступить в разговор. Но остается смутное ощущение: как будто он звонит не потому, что у него есть внутренняя потребность, а чтобы заказать услугу или поговорить с коллегой. В преддверии нашей первой встречи я нервничаю, как будто мне нужно с первых минут произвести хорошее впечатление.
Передо мной человек примерно 45 лет, по которому на первый взгляд и не скажешь, что он страдает. Том выглядит динамичным, кажется, знает, как вести себя в обществе: одет шикарно, летящей походкой поднимается по лестнице и приветствует меня очень сильным рукопожатием. Когда мы проходим в кабинет, он потирает руки о колени, оглядывается, указывает на картину на стене: «Красивая. Я видел картины одного художника в Мюнхене, безумный вернисаж. Это оригинал?»
Как бы дружелюбно ни выглядела эта прелюдия, я, конечно, понимаю, что некоторые пациенты не хотят сразу приступать к делу и сначала предпочитают расслабиться и настроиться, немного поболтав ни о чем. У меня все же возникает очень определенное чувство — давление: как бы поостроумнее ответить Тому, чтобы доказать, что он мне по зубам, что никакая ситуация не выведет меня из себя. Не переворачивается ли все с ног на голову уже с первой фразы? Не я задаю ему вопросы, а он — мне: настоящие ли мои картины? Оригинальная картина этого художника, безусловно, стоит дорого, у меня копия — что меня никогда не смущало. Но теперь мне как будто неловко признаваться, что я не могу позволить себе подлинник.
Я ищу подходящий ответ, который спасет меня, но не нахожу. Вместо этого я с улыбкой прошу его рассказать, что привело его сюда. При этом я испытываю неловкость, как будто произношу банальное вступительное слово терапевта. Странная неуверенность еще долго будет сопровождать меня в работе с Томом.
Том кивает, но потом говорит очень откровенно. Есть проблемы с женой, брак в глубоком кризисе. На самом деле последние 12 лет они живут вместе в одном доме, но только ради общей 12-летней дочери. Он и его жена не хотят, чтобы девочку дразнили в школе из-за того, что ее родители в разводе. Брак разваливается. Когда я его спрашиваю, что происходит, он отвечает:
— Ну, как водится! Есть женщины, у которых постоянно ПМС!
Его смешок — как приглашение к глумлению над женщинами. Я не хочу смеяться вместе с ним, но в то же время чувствую, что должен принять его шутку, чтобы не опозориться и не показаться зажатым обывателем. Когда Том видит, что мне не смешно, он говорит:
— Ну, у меня тоже есть свои недостатки. Жене кое-что не по душе.
Я спрашиваю:
— Что именно?
Том объясняет:
— Я слишком много работаю и все такое… Ну, и она хочет, чтобы я больше заботился о Лисси, нашей дочери, помогал ей с уроками. Но я и так забочусь о ней, зарабатываю деньги. У моей жены есть работа на полдня, которая почти не приносит дохода. А во второй половине дня, — Том имитирует типично женский жест, — треп с подругой, шопинг в интернете. На самом деле я несу всю ответственность за семью. Вечером возвращаюсь с работы, в доме конь не валялся, а у дочери не выполнено домашнее задание. И тогда, конечно, виноват я.
Я говорю:
— Не похоже, чтобы вы видели проблему в себе.
Том возражает:
— Ну, в чем-то есть и моя вина. Я начинаю злиться и произношу неприятные слова. Я знаю, что говорю правду, но все равно это нехорошо.
Я уточняю:
— Что, например?
— Моя жена расстраивается, когда я называю Лисси «моя толстушка». Супруга считает, что это подрывает ее уверенность в себе, а потом над ней издеваются в школе. Ну да, кому такое понравится? Но у меня такие фразы постоянно проскальзывают. И я это говорю с любовью, это же очевидно. Моя жена перекармливает ее, Лисси пухленькая в свои 12, в отличие от меня: я всю жизнь занимался спортом. В юности надо мной тоже издевались, я знаю, как это бывает, но я поднялся, и многие говорят, что тоже хотели бы такого успеха. Иногда у меня возникают проблемы из-за честности.
Я переспрашиваю:
— Из-за честности?
— Да, я слишком честный, говорю открыто о разных проблемах, как я их вижу. Мир хочет быть обманутым, знаете: не всегда нужно говорить правду, иначе можно обидеть человека.
Том приводит еще несколько примеров ситуаций, когда его жена якобы не хочет смотреть правде в глаза, а Том называет вещи своими именами, без прикрас.
Я спрашиваю:
— Может быть, девушка-подросток чувствует себя оскорбленной, когда родной отец дает ей уничижительное прозвище.
— Да, вы правы.
— Если уж на то пошло, то мне, честно говоря, еще не совсем ясно, что вас ко мне привело. Или вы чувствуете себя несчастным из-за того, что другие преувеличивают свои проблемы? — Слова звучат резче, чем я хотел, но на самом деле я имел в виду именно то, что сказал. Я чувствую внутреннюю дрожь, как будто Том может встать и захлопнуть за собой дверь.
Он же отвечает:
— Честно говоря, моя жена хотела, чтобы я прошел курс лечения. Она угрожает разводом, если я не изменюсь. Я начал было ходить к психотерапевту несколько лет назад, но там была такая молодая и неопытная девица. Она не справлялась. А в последнее время ситуация снова обострилось, и Лисси тоже страдает из-за ссор.
— Тогда вы решили пройти лечение, чтобы доказать своей жене, что проблема не в вас, иначе вы бы не пошли к психотерапевту. Сейчас вы пытаетесь доказать мне, что на самом деле проблема в вашей жене. Ключевой вопрос в том, хотите ли вы чего-то для себя. И я полагаю, что вы до сих пор не были до конца честны со мной и с собой.
— Что вы имеете в виду?
— Что вам, возможно, гораздо хуже, чем вы утверждаете, что у вас есть проблема, от которой вы очень страдаете.
Том смотрит на меня, улыбается, некоторое время как будто мучится, говорить — не говорить, и заявляет:
— Неплохо сказано.
Я отдаю себе отчет в том, что мы с ним постоянно будем бороться за доминирование в терапевтическом кабинете, пока я его не подавлю. Как будто сначала надо проявить себя, а только потом может получиться нормальный терапевтический разговор. И Том теперь выглядит иначе, скорее виноватым, как мальчик, попавшийся на чем-то и переживающий об этом.
Ему жаль, что он иногда так говорит, но… Это «альфа-самцовский прием». Так его легко принять за сильного человека. Но он не такой. На самом деле он очень боится, что жена разведется с ним и заберет дочь, она уже угрожала ему этим. Он очень любит обеих, без них он не знает, что делать: «Остается только…» Том изображает выстрел у виска.
Он знает, что он — «кусок блевотины», с которым никто не может жить нормально, и удивляется, почему его жена так долго его терпит. Но, с другой стороны, чаще всего он прав. Он не может управлять этим, он холерик, слова из него просто вырываются. Иногда ему это даже доставляет удовольствие. Почему — он не знает. «Возможно, это связано с прошлым», — говорит Том, не вдаваясь в подробности. В профессии у него тоже немало проблем: он изучал химию и основал небольшой бизнес в этой сфере, но дела у компании идут не ахти. Два партнера ушли, кинув его на деньги, было много конфликтов, сейчас идет судебное разбирательство. Иногда, по словам Тома, он чувствует, что его сердце не справляется со всем этим: его мучит бессонница, постоянно терзают мысли о суициде. Том чувствует себя истощенным и пустым.
— Такое выгорание, — произносит он, — это касается всей моей жизни.
Я говорю:
— У вас действительно очень плохо с психикой. Это называется
— Вы знаете, как мне помочь? Может, спустить весь мир в унитаз? А еще лучше — меня!
— Как будто весь мир — одна большая гадость и один должен уйти: он или вы.
Том смеется:
— Да! Лучше и то и другое, многие проблемы тогда решатся!
— Нужно понять, что происходит, когда вы вступаете в конфликт с другими. До сих пор не совсем понятно, почему ситуация повторяется.
Кажется, Том ощущает некоторое облегчение из-за того, что я, очевидно, понимаю, как с ним работать. Мы обсуждаем наши дальнейшие действия. Он просит о втором сеансе, при этом передо мной предстает маленький мальчик, который боится, что его отправят прочь. Мы планируем встречу на следующей неделе. Направляясь на улицу, он снова как будто в хорошем настроении и, мимоходом глядя на репродукции на моей стене, говорит: «У вас хороший вкус».
После сеанса я чувствую себя измученным и неуверенным. Началась борьба за власть, которая может обостриться. Однако не только наши зарождающиеся терапевтические отношения, но и почти все личные или профессиональные взаимодействия Тома под угрозой, вся его жизнь пронизана конфликтами, кризисами, осложнениями. Он страдает от этого. Но в то же время он, кажется, не очень осознаёт, что именно он привносит нечто разрушительное в отношения. Почему он поступает так из раза в раз: бывает настолько высокомерным и непримиримым по отношению к другим, что они отворачиваются от него или подчиняются, позволяя издеваться над собой?