Серёжа Пушка – Страсти по Синестету (страница 4)

– Надь, у тебя когда дежурство следующее?

– Надежда, очень приятно, меня Костей зовут – спасённый попытался улыбнуться, лицо при этом сделалось жутковатым.

– Отдыхай Костя, тебе разговаривать вредно! – Тонкая вколола Косте что-то, и он погрузился в вязкую дрёму.

Выпал он из неё, когда его выгрузили из машины. На него с памятной доски глазел бородатый мужик. Из памяти всплыло имя. Козьма Терентьевич Солдатёнков – богатый делец и крупный книгоиздатель. Он скончался в 1901 году за десять лет до постройки бесплатной больницы для бедных и никогда не видел своё детище. И это не самое несправедливое, в 1920-м его больницу переименовали. В факте переименования не было ничего необычного для Москвы после революции, однако сменщик вызывал замешательство. Больницу назвали в честь известного врача Сергея Петровича Боткина, сын которого по собственному желанию остался с низложенным императором Николаем Вторым и был расстрелян вместе с императорской семьёй в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге летом 18-го. Удивительно, новые чиновники, принимавшие решение о названии, забыли об этом всего лишь через два года, хотя Костя подозревал, что они просто могли не знать об этом по причине секретности произошедшего расстрела. Несмотря на гений Боткина, понижение Солдатёнкова с больничной вывески до мемориальной доски пятого корпуса, казалось, Косте не очень этичным, пока его перегружали с одних носилок на другие, под укоряющим взглядом Козьмы Терентьевича.

Костя постепенно осознавал последствия произошедшего. Если рассказать про самоубийство, от психиатрического отделения не отвертеться. Смысла жить Костя не видел, но прозябать в отделении для душевнобольных, самоубийц и психопатов не хотел. У него выстроилась вполне достоверная версия для врачей: сегодня он крепко пил с друзьями в баре, где его видели без малого полсотни человек, которые знают его не первый день и могут подтвердить это. Знакомым тоже можно рассказать про «большую дозу егермейстера, смешанного с лагером номер 8». Затем он отправился домой, пешком, хотел подышать и проветриться, на мосту ему стало плохо, голова закружилась, и он упал. Очнулся в «скорой», своего чудесного спасения не помнит. Рассказ казался правдоподобным, и пострадавший немного успокоился. Сейчас всё произошедшее напоминало дурной сон, с пошлым сюжетом, но открыть истинный мотив попытки самоубийства Костя был не готов и гнал любые мысли, которые возвращали его на тот злополучный мост.

Приёмный покой был густонаселён. Больничный лабиринт Минотавра заполняли прямоходящие и прямолежащие пациенты, в ожидании своей Ариадны в синей медицинской форме. Огромные двери кабинетов работали от нажатия кнопки, раздвигались, откатываясь по узким рельсам, открывали портал в мир «здоровья и доброжелательности». По висящему в углу телевизору пухлый дядечка в дорогом костюме отчитывался «какого прогресса добился город в финансировании медицины» и о том, что «бесконтактность в эпоху пандемий и эпидемий является краеугольным камнем здравоохранения». Каталку поставили у стены, и пока Тонкая подписывала документы, Костя без особого интереса одним глазом рассматривал картину над собой. На ней радостно струились молочные речушки и блестели кисельные берега. Сказочная идиллия была обрамлена грубой деревянной крашеной рамой, спиленной и сколоченной как попало.

Через какое-то продолжительное время к нему подошла его Ариадна и, положив на него сверху, как на полочку контейнер с едой, покатила вглубь лабиринта. Костя с заклеенным глазом ощутил себя Кутузовым, пытаясь рассмотреть содержимое пластиковой коробочки. Удивляясь, как тот вообще под Бородином что-то видел. Каталку остановили перед кабинетом, космическая дверь, не спеша, раскатилась, ввезли в яркое помещение, где разило нашатырём.

– Так, кто тут у нас Константин Сергеевич? Сейчас будет маненько бо-бо. – Здоровый детина пристегнул Костю ремнём к креслу, на голову надели фиксатор, так чтобы пациент не мог пошевелить ею, а затем безжалостной рукой вкололи инъекцию под глаз. Вид приближающейся к зрачку иглы вызвал приступ тошнотворного ужаса. – Вот и ладушки, следующий!

В ожидании операции Костя сидел в кресле-каталке в больничном коридоре и ждал, когда за ним явится «синяя униформа» и утащит в другую часть лабиринта. Справа на скамье сидел дед, Костя плохо видел, но по запаху точно понял, что это дед. С другой стороны, от него сидела женщина, это он тоже понял по ядовитому аромату вечерних духов, выжигающему всё живое обширным радиусом поражения.

– Вы посмотрите на них, ходят и ходят, и хоть бы что им, а ты сидишь и сидишь! – пробасила соседка, ёрзая на скрипучем сиденье.

– Надо и ходят! – бурчал дед.

– Вы не могли бы, молодой человек, глянуть, какой кабинет тут мне написали? Понапишут своих каракулей, а ты сиди, глаза ломай. – обратилась к Косте ядовитая.

– Я не могу, я не вижу – устало ответил Костя.

– Слепой! – заключил дед.

– Как Фанни Каплан! – согласилась с ним ядовитая.

– Как же она в Ленина стреляла, если слепая была? – Костя даже удивился тому, зачем он продолжил эту неуместную беседу.

– Как-как от сердца, знаете, молодой человек, что от сердца сразу в сердце попадает. – вздохнула ядовитая, а Костя удивился ещё раз, теперь уже логике и лаконичности объяснения.

– Его, кстати, на этом же этаже оперировали – добавил дед.

– Кого? – спросил Костя.

– Кого-кого, Ленина.

– А оперировал его врач Розанов, с которого Булгаков своего профессора Преображенского срисовал. – Заговорщицким тоном сообщила ядовитая. Она приблизилась к Костиному уху и громко сказала: – При больнице дворник был, как звали, не помню, болел сильно, маялся, навязался Розанову, тот ему и пришил козлиную железу, тот выздоровел и снова дворничать взялся. Но про него сплетни поползли, вроде как по ночам он в козла превращается и девиц портит, он узнал про это и уволился, не вынес срама.

– Железу чего? – переспросил теряющий нить повествования Костя.

– Чего-чего… Ясно как день! Предстательную, конечно, и потом вся Москва звала его «козлиный мужик» – припечатала ядовитая.

– Ну какую предстательную? Вы что? Козлиному мужику поджелудочную вставили! Не знаете, так молчите! – вспыхнул дед.

– Вам бы лучше мозги вставили, молчали бы, если не знаете, мне его жена рассказывала! – соседка приняла вызов, и дуэлянты разошлись к барьеру.

– Какая жена? Ну какая ещё жена?

***

Костю вкатили в операционную и переложили под огромный белый фонарь, вкололи в вену иглу, и он поплыл по молочной реке, обрамленной кисельными берегами. На излучине ступил на сушу, спустился в пышно отделанный подвал и взглянул на себя в зеркало. На него глазел козлиный мужик. Среднего роста, худой, с нездорово длинными руками. Лицо грубое, толстый нос, нечёсаная борода. На лбу под всклокоченными волосами виднелся старый фиолетовый шрам. Одет был в чёрный кафтан, шаровары и сапоги.

– Куда же вы, голубчик? Рано, рано ещё в опочивальни! Сейчас десерт велю подавать. – мужик обернулся, взглянул на говорившего. Тот был юн, строен, в форме поручика, его левый глаз был водянисто-серым, а правым бледно-голубым.

– Субботин, не томи, вели подавать, а то я после няни квёлый стал, хороша у тебя няня! – мужик похлопал себя по животу.

– Ну так-с, такой баранины как у князя не сыскать-с во всей империи! Потерпите, голубчик. – Субботин поднял небольшой колокольчик на деревянной ножке и трижды позвонил. Двери открылись, и лакей привёз серебряный сервировочный столик на маленьких колёсах и, раскланявшись, удалился. На нём стояла витая фарфоровая тарелка, доверху наполненная пирожными, и маленькая узкая ваза с нарциссами. – Ну-с вот душа моя, личный поставщик Его императорского величества сам пёк! Разве не прелесть? Совершеннейшая прелесть!

– Да, Субботин, знаешь, чем меня во грех вогнать. – Мужик скривил рот, и откусил кусочек кремового пирожного.

– Знаю-знаю, батюшка, чем угодить-с. Не казните себя, всё вам, всё вам. Кушайте. Да и чаем припивайте. А я вас оставлю на одну минуточку, голубчик, велю топить камин, посидим, винца хлопнем, при камине-то оно как? Не дурно-с? – Субботин встал, учтиво поклонился и вышел.

– Иди-иди, лебезун. – тихо буркнул мужик.

Поручика не было четверть часа, и мужик ходил по комнате, вздыхая, охая, в животе гадко бурлило.

– Ну, куда ты пропастина-Субботин делся, побегу я, поздно! – сказал мужик, когда дверь распахнулась. На пороге стоял бледный поручик.

– Отбегался шельма! – Субботин выпрямил руку и грохнул выстрел. Мужик упал на пол, перевернулся на живот и затих. Убийца подошёл, пнул тело. – Господа, прошу, дело в шляпе!

В комнату тихо на дрожащих ногах зашли трое.

– Благодарю вас, поручик! Империя не забудет вашего подвига! Я не забуду! – Сказал высокий красавец.

– Полноте, князь! Это мой долг! – Субботин, белый как бумага, подошёл к буфету, вытащил бутылку коньяка и сделал несколько глотков.

– И тем не менее! – продолжил князь – Убийство возьму на себя я и господин депутат. Нам ничего не будет. А вот о вашем участии лучше умолчать! Вас не помилуют! – князь подошёл к убитому.

Неожиданно труп подскочил, как будто на пружинах, и вцепился в горло князю. Глаза мужика лезли из орбит, а изо рта шла белая пена. Субботин, покрылся пятнами фиолетового цвета, соскочил и несколько раз выстрелил. Мужик повалился, глаза закатились. Поручик подошёл ближе и пустил пулю в лоб убитому. Депутату стало дурно, он опростался тут же в углу.