Серёжа Пушка – Страсти по Синестету (страница 2)

Придя в себя, я с ужасом ощутил, что пришёл не в себя. Я был за плечом незнакомого мне юноши, но непостижимым образом никакого «я», отделённого от его, не было. Будто мы сиамские близнецы, с одним телом и двумя сросшимися головами. Был не чёсан и немыт, полуголый, лишь внизу обмотан шкурой животного. Вёл беседу с другим молодым человеком и мальчиком лет девяти, на неизвестном языке, но для того, чтобы понимать смысл ничего не требовалось, слова сами проступали в моей голове, с разной силой и интонацией. Разговор происходил в тени оливкового дерева на гигантской холмистой равнине, усыпанной скалистыми валунами, между которыми прорастала чахлая зелень.

Юношу звали Хайн, его собеседника Хавел, а мальчишку Хиф. Старшие спорили, кто из них удачливее, а младший молча хлопал ресницами. Хайн исступлённо убеждал, что у него в саду вырос самый красивый цветок, днём бутон напитывается солнечным светом, а ночью озаряет всё вокруг, будто звезда. В этом сиянии сад выглядит ничуть не хуже, чем отцовский, а может быть, и лучше. Хавел корчил рожи в ответ, перебивал и толкался, тараторил: у него в стаде родился ягнёнок-альбинос, белоснежный, как горная вершина, шерсть мягкая как пух, и настолько кроткий нрав, что можно спать и греться об него всю ночь. Хиф слушал обоих раскрыв рот, поочерёдно перебегая на сторону каждого из спорщиков. Атмосфера накалялась, их ругань грозила перерасти в драку, и тогда мальчишка крикнул: «Стойте, я знаю, как вас помирить! Подарите свои драгоценности отцу на день имени! Отец будет счастлив, и спорить станет не о чем». Братья оглянулись на Хифа и, поразмыслив минуту, взяли друг друга за плечи, двинулись по пыльной тропке в сторону. Хавел вырвался и побежал с воплем: «Кто последний тот навозник!» Остальные кинулись его догонять.

После ужина младший, дождавшись, когда братья выйдут, не смог сохранить тайну и выболтал отцу, какие диковины сыновья решили принести ему как дар. Хайн, стоя у окна, выругался: «Болтун, коротконогий!».

Спал Хайн по привычке в саду, подолгу разглядывая сияющий цветок, притрагиваясь к бархатным лепесткам ладонями, радовался светящейся пыльце, которая осыпалась с перламутрового бутона. Он находил цветок совершенным. Чистым. Красота цветка не могла принадлежать кому-то ещё, Хайн один вырастил его, отдать, даже отцу, несправедливо. Юноша свернулся клубком и уснул в тягостном ощущении предстоящей утраты.

Утром выкопал соседний цветок и отправился к отцу на праздник. Когда пришло время даров, Хайн преподнёс свой и сел у стены. Изумлённые братья молчали, поскольку оба подарили самое дорогое. Хавел ягнёнка-альбиноса, а Хиф – дудочку, которую сделал из сухого тростника, так как никаких отдельных от матери и отца занятий ещё не имел. Вечером, когда все разошлись на ночлег, Хайн спрятался в кустах и подслушивал разговор родителей. О дарах речи не шло, обычный трёп о быте, и когда юноша хотел уже незаметно улизнуть, отец вышел за порог, в руках держа цветок, обошёл хлев и вышвырнул дар в канаву.

Хайн рыдал всю ночь, на следующий день он ходил, опустив голову, не в силах взглянуть на отца. Тот спросил его: «Почему ты прячешь глаза, если не сделал ничего плохого?». Но Хайн не ответил и в полдень двинулся к оливковому дереву. Там в это время бездельничали братья, спасаясь от нестерпимой жары, Хиф висел вниз головой на ветке, а Хавел сидел на земле, широко раскинув ноги, и бросал мелкие камушки вдаль. Увидев Хайна, брат начал дразнить брата, мол, отец так порадовался моему ягнёнку, обнимал, благодарил, а ты, лгун, обещал поднести сияющий цветок, а вместо этого приволок какую-то колючку. Хайн вспыхнул и кинулся на брата с кулаками. Они катались в пыли, хватая друг друга за запястья, кряхтели и сдавленно ругались. Наконец, Хавел взял верх, оттолкнул брата и выпалил: «ты проиграл!» Рука Хайна нащупала большой острый камень, он размахнулся, ударил победителя по голове.

Хрустящий удар сделал лицо Хавела глупым, он повернулся, на мгновение замер и упал. Хайн, будто в тумане, схватил за ногу тело брата, оттащил его к реке и столкнул. И только после он с ужасом вспомнил, что забыл про младшего. Возвратился к дереву, брат прятался в кроне, сдёрнул мальчика вниз на землю. Лицо Хифа было серым, один округлившийся глаз стал чёрным, а другой – мертвенно-белым. Он втягивал воздух, пытаясь что-то произнести, но только заикался и неразборчиво мычал. «Скажем, что на нас напал тигр! Иначе я размозжу тебе голову!»

Вернувшись домой, встревоженный отец спросил, что произошло, и тогда Хайн обманул первый раз, сказав, что на них с Хифом напал тигр, тогда отец спросил, а где его брат, на что Хайн соврал второй раз, сказав, что не знает, и он давно не сторож своему брату; тогда отец спросил, чья кровь на его руках и одежде, Хайн солгал и в третий раз, ответив, что кровь принадлежит животному. Внезапно Хиф укусил себя за руку, от боли заголосил, да так, что слова выстрелили из него. «Он убил!». Мать рухнула на пол. Отец схватил убийцу за ворот и потащил прочь. У дороги в горы бросил его. Сказал: «Будь ты проклят!» Хайн ползал на животе, причитал, умолял не прогонять его, там он погибнет, его убьют дикие звери, да и другие люди могут. Тогда отец вырезал камнем ему отметину на лбу и швырнул обратно на дорогу. «Убирайся!» То, что ощущал Хайн, было так чудовищно, что я больше не мог это испытывать, я упёрся руками ему в спину и с невероятным усилием оторвался от убийцы, снова провалился в темноту.

Но сознание вернулось не ко мне, сидящему в комнате, а в капсулу космического корабля, какой я видел в музее космонавтики в Звёздном городке. Круглый тесный шарик был набит разными мигающими приборами, в пространстве парил карандаш, привязанный к планшетке. Космонавт в оранжевом скафандре медленно водил руками, переключал тумблеры и взволнованно отчитывался перед трескучим голосом, называя его «Заря один», а хриплая рация именовала его Кедром. В маленьком выпуклом иллюминаторе была видна земля, в колоссальном лазурном сияющем пузыре, переливающимся на фоне чёрной пустоты.

Следующий прыжок сознания выбросил меня на тропический остров, на берег которого сходили вооружённые воронёными аркебузами конкистадоры, подняв хоругви, перетаскивая за собой тяжёлые сундуки, набитые бусами, вилками, миниатюрными зеркалами, разноцветными лентами, песочными часами и медными зубочистками. Я вдруг осознал, что вернуться домой не смогу никогда, начал считать дни, проведённые в лимбе, и когда смирился со своим положением, их набралось двенадцать тысяч.

За это время мне пришлось пережить десятки смертей, стать свидетелем сотни убийств, и наблюдать тысячи измен и предательств. Я рожал детей и умирал при родах, горел на костре вместе с молодой француженкой, подвергался пытке испанским сапогом лишь за то, что утверждал очевидное о планетах, лежал на гильотине, сидел на электрическом стуле. Из чего только меня не расстреливали, из ружей, пистолетов, автоматов, крупнокалиберных пулемётов и один раз меня даже привязали к жерлу пушки.

Однажды у меня случился припадок, я метался между эпохами, с одной лишь мыслью: «не хочу! Больше не хочу!» И что-то изменилось. Я на несколько мгновений перенёсся на казнь преступника, привязанному к столбу, оставленному умирать на палящем солнце. Любовь внутри мученика была такой огромной, затмевающей Вселенную, что я потерял сознание, не в силах её выдержать.

Сколько я провёл в пустоте – не знаю, однажды услышал странный, почти забытый звук мобильного телефона, открыл глаза. Я сидел на полу своей комнаты, в дверь тарабанили соседи по коммуналке, угрожая её сломать, грубо предполагая, что я напился и пытаюсь спалить квартиру. От розетки поднимался дымок, и наэлектризованный дождик лип к рукам.

Несколько месяцев, я не мог ничем заниматься, будто от меня осталась лишь оболочка, внутри было пусто. Бродил по Чистопрудному бульвару, кормил уток, пил кофе, занимался делами, пытался жить обычную жизнь, но лишь глубже погружался в вязкую тоску. Деревья в парке, привезённые по случаю дендрологического фестиваля, и установленные в огромные белые кадки, не прижились, вероятно, не подходили для местного климата. Европейский бук и южная маслина пожухли и загнили несмотря на все старания садовников. Чтобы освободить место для роста, даже срезали молодые ветки дряхлых лип, что росли здесь уже сто лет, но это не помогло, и вместо дивного сада разнообразия на бульваре высились мёртвые брёвна. Когда я вконец измучил себя, то купил маленький электрошокер, каким, пожалуй, можно только отпугнуть собак, и вернулся к путешествиям. Довольно быстро я научился не погружаться глубоко и возвращаться по собственному желанию. Для выхода требовалось лишь успокоиться, электрические разряды нейронов делали своё дело.

Как-то меня занесло под колоннаду на крыше высотки на Котельнической набережной. Была душная летняя ночь, какие бывают перед грозой, и на фоне сияющей столицы происходила схватка между двумя молодыми людьми. Худой был ранен и истекал кровью, а крупный плотный, покрытый прыщами душил первого. Худой пытался разжать руки у себя на горле, его разные по цвету глаза вылезали из орбит, а вены на висках вздулись. Плотный пищал и давил что было сил. Худой выхватил из кармана плаща что-то тяжёлое и ударил душителя по голове. Тот отпустил худого, отошёл на два шага назад. Противник поступил точно так же. Плотный обтёр кровь с лица, на лбу была огромная рана. Через колоннаду к месту схватки шли несколько человек, они были одеты в чёрные смокинги, напоминая траурную процессию. Впереди шёл пожилой мужчина с бородой и в очках…