Серёжа Пушка – Страсти по Синестету (страница 1)
Серёжа Пушка
Страсти по Синестету
Роман-фантасмагория.
«Все на свете можно исправить,
кроме смерти…»
М. Сервантес Сааведра.
«В заветных ладанках не носим на груди,
О ней стихи навзрыд не сочиняем…» А. Ахматова.
Часть I
Синестезия.
Глава I
Я – синестет.
Точнее, никакого «я» нет, но, если убрать это местоимение, мой рассказ получится путаным и туманным. Вы можете считать меня сумасшедшим, я и сам иногда так считаю, однако, вряд ли всё так просто. У меня было своё имя, но я почти забыл его. Правда, пользоваться им всё равно приходится, чтобы поменять паспорт или купить билеты, да мало ли где. Мне иногда кажется, что я проклят, обречён, но никого, кроме Евстигнеева, это не интересует, важно, чтобы он не догадался перевернуть песочные часы, когда в них закончится песок.
Я вижу время, как сериал, склеенный из случайных обрывков. Вероятно, этот дар мне достался от испанской прапрабабки. Говорят, она ездила по тайге верхом на тигре, палила из длинного лакированного пистолета с раструбом и могла хлыстом сшибать шишки с кедров. Незаконнорождённый сын князя, последний из угасающего рода Прозоровских, что росли корнями из Ярославских Рюриковичей, увидал её в цирке шапито на Ходынском поле и моментально потерял голову. В ноябре 1917 года, ночью, князь тайком пробрался к огненной испанке, умолял её бежать от ужасов революции на восток. Дрожащий от желания юноша с разными по цвету глазами произвёл впечатление, и она согласилась, нарисовала ему точку на лбу шафрановой пудрой, собрала цирковой реквизит, срезала цветок и отправилась с ним.
Так, они оказались на Байкале. На старой фотографии, случайно найденной мной на антресолях, неизвестный автор запечатлел сибирский пейзаж тех лет: деревья были посечены шрапнелью и стояли напуганными, без поросли, с переломанными ветвями, словно столбы для виселицы. Князь несколько лет участвовал в Гражданской войне, терпел многочисленные лишения и беды, пока не обморозил себе ноги во время Великого ледяного похода Колчака, и не был оставлен разбитой отступающей армией в крохотном срубе, на волю судьбы. Судьба имела на него планы, и на третий день двери распахнулись, и на пороге появилась испанка. Поговаривали, что она никогда не отпускала от себя любимого, следуя за ним, словно голодная волчица. Испанка погрузила князя верхом на белого тигра, разделась догола, легла на любимого и укрыла обоих тяжёлым овечьим тулупом. Когда они вернулись к древнему озеру, князь был розовощёк, а испанка несла в себе моего прадеда. Но жизнь вернулась к князю лишь для того, чтобы попрощаться. Прозоровский по возвращении обвенчался с испанкой и взял фамилию Идальго, однако это не спасло. Новая власть именем революции пустила ему пулю в лоб на глазах беременной жены.
Разродившись, испанка обтёрла прадеда, завернула его в овечью шкуру, отправилась на запад. Добравшись до Москвы, она поступила на службу в цирк, и до конца дней вспоминала оставленный на месте расстрела цветок.
Прадед поступил в артиллерийское училище, с упоением познавал баллистику, втайне мечтая сбежать в Испанию, бить фашистов. Судьба всегда даёт просящему, только не так, как мечталось. Он отправился бить фашистов в июле 41-го. Получив контузию, в первом же бою, был эвакуирован в госпиталь. Там смуглым бойцом с разными по цвету глазами заинтересовалась молодая корреспондентка газеты Звезда, и через две недели, когда она отбыла в расположение своей редакции, под сердцем у неё мирно спала бабушка. Последнее письмо, мятый солдатский треугольник – она получила в октябре. С тех пор на все запросы ответ был одинаковым и холостым – пропал без вести. Только через восемьдесят лет потомки узнают, что он попал в плен и погиб в Заксенхаузене через год. Алгоритм распознавания лиц, установленный в Центре документации Дрездена, сравнивая безымянные фотографии с картотекой заключённых, обнаружил ошибку в дате рождения одного из красноармейцев, превратив неизвестность в точку в судьбе прадеда. На скане полуистлевшей фотографии, присланной по электронной почте, на измождённом лице зияла ржавая капля прямо в середине лба.
Бабушка, красавица с разными глазами, поступила во ВГИК и в 1962м встретила начинающего сценариста, поэта и, как довольно быстро выяснилось, московского озорного гуляку, со звонкой кинематографичной фамилией. Их брак был недолгим. Однако кроме фамилии, он одарил её дочерью. Бесконечные вечеринки, вино, катастрофическое безденежье не давало практически никаких шансов на долгую и счастливую жизнь. Деньги занимались сначала в счёт пишущихся сценариев, потом в счёт будущих, а потом и просто так. Дед зарастал щетиной, цвет лица от непрестанных запоев делался жёлтым, а когда-то сиявшие белизной рубахи стали серыми от постоянной стирки и старости. Карьера бабушки не задалась, роли, что ей давали, были эпизодическими, и чтобы на что-то жить, она устроилась прачкой в театр, стирая тяжёлые костюмы и задеревеневшие от грима сорочки, дыша химикатами моющих средств. После нескольких лет такой работы её кожа завяла и больше бабушке не давали никаких ролей.
Смуглость потомков Идальго от многократного кровосмешения выцветала, превратилась сначала в вызывающий зависть черноморский загар, а затем и вовсе в бледно-амарантовый рассвет, так что заподозрить во мне испанские корни совершенно невозможно. Разве что по щедро рассыпанным по телу родинкам не составить развёртку, и тогда, нанеся схему на карту мира, Ла-Манча окажется точно на месте кофейной отметины на лбу.
Время для меня как особый сорт стали кинжала. Мастер сплавлял между собой две полосы металла, молотом сгибал их пополам, затем складывал вместе пять раз, образуя сто двадцать восемь слоёв. Суть открылась мне, когда я читал древний манускрипт: за каждым иероглифом скрывался смысл, под ним следующий, и так до бесконечности, словно автор пытался спрятать истину где-то глубоко и разыскать её, способен только проницательный читатель. Будущее для меня закрыто, а вот в прошлое могу уходить, как угодно далеко. Этот навык появился у меня по человеческим меркам совсем недавно, но для меня время развернулось в столетия, проживая жизнь тех, в кого проникаю, моё существование растянулось на века.
Я сидел у себя в комнате перед высоким приоткрытым окном, жевал бородинский сухарь и разглядывал опалово-жёлтых синиц на ветках. Вымоченный поздним ноябрём пятиэтажный клён облетел, и птицы были похожи на гирлянды в осыпавшейся новогодней ёлке, которую я по лени не выбрасывал до марта, пока на ней не оставалось ни одной иголки, и вместо радости высохший скелет навевал тоску. Дворник, круглый, как апельсин, гонял тарахтящей ветродуйкой гнилые листья по двору, задумчиво наблюдая, как грязные брызги луж разлетаются во все стороны, марая утрамбованные, как шпроты, припаркованные автомобили. Серое небо не предвещало погодных катаклизмов, московский сквозняк дал передышку, и вокруг звенел полный штиль. За секунду «до», пространство загудело, будто я стою под высоковольтной линией, изогнулось, как в увеличительной линзе, и оглушительно грохнуло, рассыпая по двору снопы искр и поломанных веток. Обжигающая сетчатку вспышка ослепила. Молния расколола верхушку ствола на две части, образовав в середине разлома небольшой лиловый огонь. Птицы посыпались вниз, как перезревшие лимоны. Глухота отступала тонким пищанием.
Дворник задрал голову, замер. Вокруг него переливался янтарный прозрачный лимб, с бензиновыми пятнами вроде мыльного пузыря. Для меня цветные пятна вместо людей – дело привычное, на то я и синестет, но эта вращающаяся сфера показалась мне необычной. Плавающая плёнка отслаивалась, будто соскальзывала, отходила, как шелуха от луковицы. Слой за слоем она растворялась, истончалась, пока окончательно не исчезла. Дворник утёр себе нос рукавом, посмотрел на замолчавшую ветродуйку и разразился негромкой тирадой на непонятном языке, пару раз подёргал за стартовый шнур двигателя и ушёл, шаркая по асфальту стоптанными кирзовыми сапогами.
Я же остался сидеть на месте, поражённый увиденным, забыв о сухаре во рту. Новое качество цветовых пятен нужно было как-то объяснить. Соскочил, напялил плащ на майку и вымахнул на улицу, в чём был, в шлёпках на босых ногах. Двор шумел обычным воскресным гулом, и случившийся ноябрьский гром никого не удивил. Я бродил вокруг дерева, разглядывал тушки погибших синиц, рассуждая о том, как можно повторить видение. Внезапно из глубин памяти проступили смутные воспоминания о школе, когда я бегал по коридорам на переменах, как дикарь, изображая индейца племени Чероки, устраивал разные пакости, правда, не со зла, а из природного любопытства и меня осенило.
Трясущийся от волнения, я взлетел обратно в комнату и залез на пыльный шкаф, на котором обитала коробка с ёлочными игрушками. Вытащил блестящий алюминиевый дождик, оторвал две длинные дождинки и сел на пол. Отодвинул от стены тяжёлый комод, за которым показался пятачок электророзетки. Осторожно вставил одну ниточку в отверстие, а потом ещё осторожнее вторую в другое. Тихо подул на дождик и, соединившись две нитки, замкнули цепь и раздался хлопок, выбросив во все стороны фейерверк белых искр. Пробки вышибло и в квартире стало тихо. Я повернулся к зеркалу и с восхищением наблюдал, как вокруг меня расползался серебряный переливающийся лимб, медленно истончаясь. Когда он схлопнулся, моё сознание померкло.