Серст Шерус – Пределы бездны (страница 6)
– …И если уж говорить о любви к русской словесности, то моим личным, не самым оригинальным, но вечным выбором остаётся Иван Сергеевич Тургенев. Не за сюжеты даже. А за ту неслыханную, щемящую ясность, с которой он описывает самую суть момента – трепет листа, взгляд, в котором целая драма, шорох женского платья, тишину между людьми, которая кричит громче любых слов.
Марк слушает и не просто запоминает. Он – рыцарь, получивший приказ. На следующий день он скачивает в электронную книгу всё, что есть: «Отцы и дети», «Дворянское гнездо», «Вешние воды», «Первая любовь, «Дым». Через два дня брат заявляет: Павлу Петровичу надо было не пачкаться о дуэль с Базаровым, а просто пристрелить того, как собаку. А потом жениться на Одинцовой. Я сказала, чтобы он ни при каком раскладе не развивал эту идею при Агнии, и уверена до сих пор, что была права.
И, наконец, тот апрель, и её последний урок. Агния пишет на доске: «If + Past Simple … would + verb…»
«Это наша любимая грамматика. Грамматика сожалений и несбывшихся надежд. If I had a million dollars… If I were a king… Если бы да кабы… Мы конструируем идеальный мир, который никогда не станет реальным. Помните, это всего лишь игра. Красивая, но опасная, если забыть, где проходит грань».
Урок-пророчество.
Мне предстоит первый раз нырнуть в бездну. Я прокрастинирую, листая книжку про фей. Умные люди говорят: из зоны комфорта не надо выходить – её надо расширять. Если брать мифологию, люди этим и занимаются. Приручают монстров. Бабу Ягу, Кощея, русалок, чёртиков, фей (о них поговорим отдельно).
Задерживаю дыхание и бросаюсь с обрыва. Иначе никак.
Агния жила недалеко от нас. Иногда, правда, не так часто, как хотелось бы Марку, мы даже ходили в школу втроём. Так и было в тот солнечный, тёплый, но ветреный субботний апрельский день.
Она отрастила длинные волосы. Медно-рыжие, они развевались вокруг её головы, как живое, трепещущее облако, и солнце зажигало в них десятки – от купрума до золота. Учительница была в своём коричневом пальто, порывы ветра подхватывали полы, раздувая их, как крылья. Лицо её было отрешённым и светлым. Агния ловила лицом ветер и улыбалась чему-то своему. Редкая, совершенно частная, не предназначенная ни для чьих глаз улыбка.
Марк вдруг остановился, как вкопанный. Он просто смотрел, молча, заворожённый, сжимая ремень своего рюкзака. В глазах брата было не просто обожание – благоговение.
Агния засмеялась:
– Настоящий ураган! Сегодня на уроке будем чувствовать себя, как герои Бронте на вересковых пустошах!
***
Воскресным вечером я читала журнал, Марк сидел в телефоне. Папа включил новости по телевизору. Политика, спорт, погода… Криминал. Словно о чём-то обыденном дикторша сообщила, что в городском парке утром было найдено тело молодой женщины, учительницы местной школы. Марк буквально почернел и рванул в комнату к отцу. Вернулся мрачный.
– Марк, в городе полно школ… Господи, какие мы эгоисты, любого убитого жалко, – сказала я. – Каждая жертва заслуживает скорби и справедливости.
Он молча кивнул и нырнул в телефон на весь остаток вечера и ночь. Машина слухов и новостей заработала. К утру было понятно, что это Агния Петровна. В лицее нас встретил портрет с чёрной ленточкой.
Я сразу начала думать о практических вещах: о безопасности, о том, как теперь ходить в лицей, как защитить младшекласников. Для меня это было чудовищным, но частным случаем. Плохой человек совершил зло. Мир от этого не перевернулся. Он просто стал более опасным, и с этим надо было жить, принимать меры.
Марк же… он воспринял это как крах всего мироздания. Для него убийство Агнии было не преступлением, а метафизической катастрофой. Он искал в этом какой-то ужасный смысл, знак. А я – нет. Для меня смысла в этом не было. Только горе и зло.
Во мне идёт борьба. В мир прорывалось и прорывается слишком много боли и мрака, я не хочу увеличивать их количество. С другой стороны, нельзя просто стыдливо умалчивать о деяниях зла, ведь оно обожает тишину не меньше денег.
Не только Агния – ни один человек в мире, даже последний злодей, даже её палач не заслужил такого. Пресса ограничивалась общими словами о жестоком убийстве, но в соцсети быстро просочились подробности.
Есть люди, которые заслуживают отправки в небытие. Выродки, чьи моральные горбы настолько велики, что обществу приходится рыть для них могилы. Я была и остаюсь сторонником высшей меры наказания, но истязаний и надругательств не заслужил никто. Скажу только, что смерть Агнии была небыстрой и поистине ужасной.
Не могу умолчать о ещё одном прорыве мрака – фотографии с места убийства, выложенной в соцсети каким-то подонком. Кадр смазан, снят на мобильный телефон в предрассветных сумерках. Вспышка выхватывает неестественно яркие, страшные детали: коричневая пола пальто с бурыми пятнами крови, белизна неживого тела ниже пояса и те самые чёрные колготки, грубо спущенные ниже колен, образующие скомканный хаос у самых щиколоток.
Нагота не чувственная, нагота как унижение, как знак беспощадного тотального насилия над порядком и достоинством. Красота и культура (олицетворяемые учительницей) не просто убиты, а ритуально опозорены, низведены до чего-то уродливого и бессмысленного. Весь её стройный прекрасный мир, её элегантные костюмы и правила грамматики были грубо растоптаны.
В самом начале я кое о чём не договорила. Я почти стёрла из памяти этот цифровой документ ужаса, но в кабинете, когда Иванова встала, чтобы надеть пальто и идти на перекур, я машинально скользнула взглядом по её ногам – и вернулась в те весенние дениь. Цвет, плотность – такие же. Безупречные, без единой складки колготки на стройных ногах подполковника юстиции и тот изодранный хаос на щиколотках неотомщённой жертвы.
Иванова подписала пропуск. Кое-как выбравшись из УВД, зажимая рот руками, я забежала за какой-то угол, где меня вырвало.
Фотография жила всего несколько минут, пока её не удалили модераторы. Но для Марка, как я узнала из дневника, она отпечаталась на сетчатке навсегда. Это было его личное привидение, цифровой призрак, куда реальнее, чем все его последующие воспоминания.
Я уже писала, что Агния была кричаще-реальной. Иногда мне кажется, она подсознательно знала, как мало времени ей отпущено, и поэтому была так жадна до этого мира. Даже тяжёлое драповое пальто было для этой женщины не обузой, а очередной возможностью ощущать ещё одну грань бытия.
Провожал Агнию поистине весь лицей. Память о ней не угасает. Цветы, свечи, иконки, книжки на английском языке и по сей день снова и снова появляются на могиле.
***
Брат держался. Вёл свою незримую войну, о которой не знал никто, даже я и родители.
Христианские подвижники и японские самураи проявляют потрясающие единодушие, предлагая следующее упражнение: представлять свою смерть, ежедневно, ежечасно, пока это знание не станет частью тебя.
Марк следовал их совету, но по-своему. Он представлял её смерть. Даю слово брату.
«…Они говорят «убийство». Это слово не подходит. Оно слишком чистое. Убить можно выстрелом, ударом ножа. Её же… разобрали на части. Сначала её волю. Потом её тело. Каждую клетку, которая знала Шекспира и улыбалась весеннему солнцу, превратили в объект для насилия. Он наполнил её светлую вселенную чужим, животным ужасом, пока от неё не осталось одно сплошное кричащее пятно боли.
Мне кажется, я чувствую это на своей коже. Каждый удар. Каждый… мерзостный акт. Как будто это меня раздевают, позорят, бьют, ломают мои кости и стирают моё имя. Её боль стала моей. Но я не могу избавиться от неё. Она живёт во мне, как чёрная дыра, которая засасывает всё.
Иногда мне кажется, я слышу её крик. Он не звучит в ушах. Он вибрирует в костях. Это тихий высокочастотный вой, который не прекращается ни на секунду. Он – музыка моего нового существования.
Как можно жить в мире, где возможно это? Где можно взять человека – не врага, не преступника, а лучшую в мире учительницу – и устроить ей такой конец? Это не нарушение правил. Это – демонстрация того, что никаких правил не существует».
Марк не просто оплакивал Агнию. Он впустил в себя её агонию, как вирус, и тот начал медленно пожирать его изнутри.
В его книжном шкафу вырос алтарь памяти. Стихийно сложившееся сакральное пространство.
Засохший прошлогодний лист дуба, подобранный им в том самом парке спустя дни после трагедии.
Новогодний подарок Агнии – томик стихов англоязычных поэтов с её дарственной надписью: «Марку – в знак признания блестящего анализа метафор. Не останавливайся. А.П.»
Огарок памятной свечи.
Фотография. Не постановочный школьный снимок, а случайный кадр, сделанный кем-то из учеников в лицейском дворе в золотую осень.
Размытые стволы оголённых деревьев, лужи, отбрасывающие блики. Группа старшеклассников в куртках и джинсах смеётся чему-то своему. Сбоку, на переднем плане, чуть не в фокусе – она. Агния. Она не смотрит в камеру. Она смотрит куда-то вдаль, наклонив голову, и улыбается. Не учительской, сдержанной улыбкой, а по-настоящему – в уголках её глаз лучиками собрались морщинки. Ветер подхватил прядь её тёмно-рыжих волос. На ней то самое тяжёлое пальто из грубого драпа, на плече – кожаная сумка-портфель. Жизнь, не знающая о своей обречённости.