Серст Шерус – Пределы бездны (страница 7)
Каждый год в годовщину убийства, независимо от погоды Марк приходил в парк – зажечь свечу. Иногда я шла с ним, иногда нет. Он никогда не заставлял и не упрекал.
Со стороны это выглядело как высшая степень смирения, своего рода обет, аскеза. Мы даже восхищались им. Отец однажды сказал, мол, опыт утраты близких предстоит всем, и дай Бог каждому перенести его так же стоически достойно, как Марк.
Слово брату.
«Я годами дома отжимался от пола, тягал железо в зале, учился драться. Зачем? Чтобы носить сумки тёте Лиде? Чтобы внушать уважение хамам в маршрутках? Ну да, один раз защитил Лизу от подвыпивших десятиклассников, герой. Но главный бой в моей жизни случился без меня.
Я представляю это снова и снова, и это сводит меня с ума. Я вижу его, эту мразь. И я представляю, как мои руки, которые так жаждали обнимать её, ломают его хребет. Я слышу хруст. Чувствую, как его грязное дыхание обрывается. Как несу на руках из этого ада её – живую.
Но это никогда не случится. Моя сила никчёмна. Она не спасла её. Она осталась во мне – ядовитым, нерастраченным зарядом, который теперь ищет выхода».
Не надо думать, что брат только скорбел. Он жил. Как я эти пять лет – с дырой, закрыть которую было некому. Получил диплом, поступил в аспирантуру, нашёл подработку. Писал статьи, ездил в разные города рыться в архивах. Основал наш клуб по образцу лицейского. Когда скончалась бабушка, съехал от родителей в её однушку. Даже завёл один за другим пару «гигиенических», как он выражался, романов. С обеими девушками, нежными красавицами вёл себя безупречно, оставшись им другом и после расставания.
Но Вы понимаете из тех цитат – Эльвире не надо было сильно целиться. Дыра Марка была размером с него самого.
***
Так вот, феечки… Викторианцы расширили зону мифологического комфорта и на них, распахнув двери в детские перед опаснейшей, коварной нежитью. Никто не подпустит к своей кровиночке упыря или оборотня, а умильную феечку с крылышками – пожалуйста. Предки, цепеневшие от ужаса при одном упоминании «джентри» или «малого народца», в гробу бы перевернулись.
Такая вот фея прилетела и к нам. Эльвира покорила не только Марка. Весь клуб слушал её лекции, развесив уши. Одна я избежала этих чар. Хочется польстить себе, своей внутренней силе, но, возможно, Эле была нужна соперница. Так интереснее, феи ведь любят играть.
Марка она взяла легко. Заинтересовала, зацепила, развела на откровенность, а потом включила для начала тотальное приятие. То, чего так не хватает в наше гиперпсихологизированное время. Не всё можно и нужно прорабатывать. Я не против психотерапии, глупо отрицать то, что спасло, спасает и спасёт столько жизней, рассудков, отношений, но порой человеку нужно, чтобы его просто выслушали, обняли и признали его право на боль, скорбь и отчаяние.
Слово брату.
«Разговор об А.
– Она ушла утром, и ветер играл с ней, как с любимицей. Он ласкал её волосы, целовал её лицо. А вечером… вечером этот же ветер, должно быть, свистел над тем парком, где её… осквернили и растерзали.
Что она чувствовала, когда поняла, что он не просто грабитель? Когда осознала, что её волокут вглубь парка, в ту самую чащу, где мы, мальчишки, играли в войнушку? Её сердце – такое умное, такое гордое – колотилось так, что казалось, вырвется из груди. Страх. Не книжный, не метафорический. Животный, всепоглощающий, парализующий.
А потом… боль. Не та, о которой пишут в романах. Тупая, рвущая, от каждого удара. Её тело, всегда такое красивое, собранное, стильно одетое – его били, ломали, пачкали. Он стирал с неё всё – её достоинство, её знания, её красоту – оставляя только боль и грязь.
И самое невыносимое… позор. Осознание того, что с ней это делают. Её неприкосновенность, её границы, её воля – всё это было растоптано, оплёвано. Она не могла защититься. Она могла только терпеть или молить о пощаде. И ждать, когда это кончится, или когда она умрёт.
Эти бесконечные последние минуты… они были наполнены таким количеством ужаса, что его хватило бы на десяток жизней. Она осталась там, в том парке, не просто мёртвой. Она осталась униженной. И этот позор, эта немыслимая жестокость – они висят в воздухе, они отравили сам мир для меня. Я дышу этим. Я ношу это в себе.
Как можно жить в мире, где такое возможно? Где можно так обращаться с человеком? Где можно так обращаться с ней?
Ты думаешь, я безумец?
Рука Э. гладит мои волосы. Она смотрит на фото А. в моём телефоне, и её скорбные глаза полны слёз. Э. шепчет:
– Твоя боль – единственно верный ответ. Другого и быть не могло. Ты один видел эту изнанку мира. Один. Пока не встретил меня. Тот, кем ты стал внутри – мрачный, яростный, одержимый – это и есть твоё истинное "я", наконец-то освободившееся от иллюзий. Я принимаю тебя именно таким. Ты не безумец – ты зрячий. Как и я.
Она вдруг встаёт – резко, почти вскакивает.
– Едем туда. Прямо сейчас!
Из распахнутого шкафа летят чёрные вещи – водолазка, длинная юбка, чулки.
– Застегни пуговицу сзади. Возьми свечи. Пальто!
Э. ведёт меня не по тропинкам, а напрямик, через промёрзшую землю и голые кусты, будто точно знает путь, которого нет на карте. Её Via Dolorosa.
Она достаёт из сумки небольшую курильницу. Я зажигаю свечи. Дым поднимается столбом, густой и горький.
Э. говорит – тихо, нараспев:
– Душа, привязанная болью, душа, прикованная страхом. Мы пришли не утешать. Мы пришли отпустить. Не в светлые миры, не в райские кущи. В небытие. В покой. В прах. Сила, данная насилием, – ложная сила. Боль, продлеваемая памятью, – тюремщик душ. Я не даю тебе вечность. Я даю тебе конец.
Я бросаю в курильницу тот засохший апрельский дубовый лист. Пламя на мгновение вспыхивает ярко-зелёным, а затем гаснет, оставляя лишь горстку пепла. Накатывает странное облегчение. Э. взяла мою невыносимую ношу, превратила её в ритуал и тем самым обезоружила. Боль медленно уходит, сменяясь тихой грустью и благодарностью за былое.
– Пока мы вместе – боли нет.
Э. целует меня. В машине я почти набрасываюсь на неё. Пальцы впиваются в кашемировое пальто, вжимаюсь лицом в его бездонную мягкость, вдыхая аромат духов. Её тело – гибкое, требовательное, неумолимое… Мы продолжаем у меня дома, до изнеможения, до одури. Утром я шепчу:
– Я не прошу у тебя любви. Это слово для тех, кто боится одиночества. Я прошу причастия.
Прими мою верность. Как принимают вассальную присягу. Возьми мою боль. Как берут подать.
Я – твой. Не как любовник. Как королевство. Как инструмент. Как доказательство твоей власти над тем миром, который посмел создать и тут же уничтожить венец своей работы – Агнию.
Скажи, чем я могу быть полезен. И моя жизнь, и то, что от неё осталось, принадлежит тебе одной.
Она берёт моё лицо в свои холодные ладони.
– Совершенно верно. Ты – мой. Твоя боль – моя боль. Твоя месть – моя месть. Отныне твоя биография кончается. Начинается летопись».
***
Помню, как Эльвира и Марк однажды подвозили меня. Нам было не особо и по пути, но они, хохоча, буквально затащили меня в машину. Эля, в пепельном, каком-то туманном платье, села за руль, брат, естественно, рядом, а я расположилась на заднем сиденье.
Шкода взяла с места в карьер. В зеркальце я увидела, как неподвижное лицо Эльвиры вдруг исказилось даже не улыбкой, а звериным оскалом. Длинный тонкий палец ткнул в панель магнитолы, и салон заполнился скрежещущим рёвом и воем. Я, девчонка в розовой толстовке с кошкой и тугих леггинсах, фанатевшая от восходившей тогда звезды Ланы дель Рей, ощутила, что меня сейчас распилят на части десятками циркулярок.
– Какой ужас! Что это?! – взвизгнула я, зажимая уши.
– Black metal, – крикнула Эльвира, и её голос напомнил мне скрим вокалиста.
– Труха, – добавил Марк. – Помнишь Макса из 10б, он любил такое.
– Цивилизация – это шум, который мешает слышать правду. А правда – это вой ветра и скрежет льда, – торжествующе кричит Эля.
– И эта леди недавно читала нам лекцию о неоплатониках и гармонии сфер, – хохоча, говорит Мрак.
– Ты думал, красота – это Венера Боттичелли? Нет. Красота – это лава, выжигающая всё живое. Это абсолютный холод космоса.
К счастью, Эля гнала, как сумасшедшая, и мы быстро приехали. Не знаю, сколько штрафов она собрала в тот день; впрочем, для девицы, могущей позволить себе пальто из стопроцентного кашемира, это крохи.
Дома я вспоминала лекции Эльвиры, на которые, кстати, валом валили слушатели. Мы даже, наконец, позволили себе роскошь брать символическую плату за вход. Тьма притягательна, лайки и комментарии под фотографией поруганной и убиенной жертвы, сам факт публикации такого фото лишний раз доказывают это.
Марк на этих лекциях не отводил глаз от своего нового божества, а я с грустью вспоминала, как он когда-то смотрел на другую женщину, искавшую в искусстве гармонию, а не инфернальщину, свет и тепло, а не холод и мрак.
Я нашла профиль Эльвиры на популярном музыкальном ресурсе. Аватарка с искажённым демоническим ликом и плейлисты, полные Burzum, Darkthrone и Mayhem. Не выдержав, я набрала Марка.
– Она не искусствовед! Зайди на её профиль в (название ресурса). Нашёл? Видишь?! Ты всё ещё веришь, что она просто "сложная творческая личность"? Она сатанистка! Вы с ней часом кошек не кромсаете?
– Эльвира сказала, что эта музыка говорит о свободе. О свободе от форм, которые ты так ценишь, – невозмутимо сказал Марк.