Серст Шерус – Пределы бездны (страница 5)
Я зажала себе рот, чтобы не заорать: «Заткнись, тварь!» Не потому, что обиделась за Афродиту. Я знала то, чего не знала (как мне казалось тогда) Эльвира. Потом перевела взгляд на Марка…и обомлела. Меня затопило недоброе предчувствие. Тот же восторг, то же обожание… На одну женщину брат уже так смотрел.
***
Я пишу: «Агния», «Агния» – а ведь ни я, ни Марк не разу её так не звали. Для нас она была Агния Петровна.
В десятом классе 1 сентября я не пошла на уроки, потому что немного приболела, поэтому о новой учительнице английского в нашем лицее я узнала от подружки. «Она классная», – сказала та. Когда Марк вернулся, я первым делом поинтересовалась его мнением о новой училке.
– Говорят, она классная.
– Лиза, она идеальная, – безапелляционно заявил брат. – И если теперь я не заговорю по-английски, как Толкиен, то буду подлецом, sister.
Он сказал «Толкиен», а не куда более популярная тогда Роулинг, потому что на дух не переносил историю о мальчике, который выжил.
Агнию Петровну я увидела через два дня. Высокая, не ниже Эльвиры, статная, молодая, она шла по коридору в расстёгнутом коричневом пальто из грубого драпа с массивным воротом-хомутом и почти касавшимися лицейского ламината полами, в изумрудно-зелёном юбочном костюме, на котором особенно выделялась кипенная белизна воротника блузки, в чёрных прозрачных колготках и рыжих сапожках с задорно отбивавшим дробь каблуками. В её волосах, коротко и строго подстриженных, но таких густых и блестящие, что они напоминали шкурку лисицы, играл медный блеск. Карие глаза приветливо сияли, а тщательно очерченные помадой губы улыбались – мне, другим школьникам, коллегам, миру.
Я была глупым прыщавым подростком, у которого на уме только музыка да обаятельные плохиши из классов постарше. Тогда она показалась мне просто красивой хорошо одетой тётей. Только сейчас я могу сформулировать основное качество Агнии Петровны: она была кричаще-реальной. Живой, человечной, тёплой, полной красок, энергии и страсти. Воплощение какой-то огненной, земной элегантности. А от Эльвиры шибало холодом нечеловеческих измерений. И всё же … На обеих Марк смотрел одинаково.
***
После доклада мы пили чай. Марк ухаживал за Элей, подливал заварку, подкладывал печенье и конфеты. Мне же хотелось уязвить ненавистную чужачку.
– Из культурной столицы да в эту глушь, – невинно заметила я.
– Ох, Лиза, – запищала она, возводя очи горе, – наша среда такая конфликтная! Интриги, скандалы, грызня, вечные попытки коллег затащить меня в политоту… Я – за чистое искусство, на карьеру и деньги мне плевать. А у вас тут тихо, можно спокойно работать. В Питер буду просто ездить, по делам или отдохнуть.
Легко говорить, что плевать на деньги, когда они у тебя есть. Я это поняла, когда держала в руках то кашемировое болотное пальто. А откуда они брались у Эльвиры, не знаю я, не знал Марк, не знает и подполковник юстиции Иванова.
А потом я увидела, как Марк подаёт ей эту дорогущую и теплущую тряпку. Движения брата были полны подобострастия, как у слуги, помогающего надеть мантию королеве. Эльвира, поймав мой взгляд, вдруг медленно вывела пальцем в воздухе незримую «М», почти перед моим носом.
Это был не просто жест. Это был акт присвоения.
И тут я впервые дам голос брату. Вернее, пока побуду его голосом. Пусть это станет мини-пьесой на основе его дневника.
Агния сидит в классе и проверяет тетради. На ней тот самый зелёный костюм и белая водолазка. В свете раннего заката её тёмно-рыжие волосы кажутся медными.
Марк стоит перед её столом, чувствуя себя непозволительно большим и неуклюжим. Агния поднимает на него взгляд и улыбается – не учительской сдержанной улыбкой, а приветливо и чуть устало.
– Марк, – говорит она, и его имя в её устах звучит как звание. – Что-то случилось?
Марк (борясь с комом в горле, протягивает листок):
– Я написал тут немного… о влиянии куртуазной традиции на сонеты Шекспира. Вам, наверное, некогда…
– Время на учеников у меня всегда найдётся.
Агния принимает листок, её пальцы на секунду случайно касаются его руки. Она откладывает листок и смотрит на Марка, подперев щёку рукой.
– Спасибо. Искренний интерес к той эпохе у тебя чувствуется.
– Знаешь, в чём главная ошибка рыцарей Прекрасной Дамы? – вдруг спрашивает она, уже не как учитель, а как собеседник.
Брат молча качает головой.
– Они помещали Даму на пьедестал. В золотую клетку идеала. А потом поклонялись не ей, а своему представлению о ней. Настоящее благородство не в служении символу, а в умении увидеть живого человека. Со всеми его недостатками.
Агния говорит это, казалось бы, без намёка, просто как мысль вслух. Но для него это звучит как откровение и приговор одновременно.
– Я… я не понимаю Вас, Агния Петровна.. Извините, – выжимает он из себя, но голос садится на полуслове.
Она снова улыбается, и в её глазах – тёплая, немного грустная снисходительность.
– Я знаю. Но ты умный. Ты поймёшь разницу. Когда-нибудь.
Марк машинально кивает.
– Давай так, – продолжает Агния, – у тебя есть две недели, чтобы перевести свой текст на английский. Потом я устрою тематический урок по Шекспиру, и ты выступишь с докладом.
– Хорошо.
– И спасибо тебе, Марк. Быть услышанной – это дар. Беги домой. Скоро стемнеет.
Марк, видя, что Агния тоже собирается уходить, подходит к вешалке, снимает её тяжёлое коричневое пальто и, немного робея, помогает ей надеть его. Агния позволяет ему закончить этот жест. Она просовывает руки в рукава, поправляет воротник.
–Спасибо, Марк. Это очень галантно с твоей стороны.
И затем, с той же мягкой, но неоспоримой твёрдостью, она добавляет:
– Но, пожалуйста, в другой раз не трудись. Я привыкла справляться со всем сама.
Она говорит это без упрёка, с лёгкой, обезоруживающей улыбкой, но твёрдо.
Марк замирает, чувствуя и боль от лёгкого отказа, и пьянящую близость. Он готов служить ей дальше – носить сумку, провожать до дома, сражаться с драконами.
Но Агния, словно читая его мысли, мягко, но недвусмысленно завершает разговор. Она поправляет ремень своей кожаной сумки-портфеля на плече.
– А свой пыл направь лучше на учёбу. Я вижу в тебе не только страсть, но и ум. Не расплескай всё это.
В том-то и суть, что Марк привык к деятельной любви, а пространства для действий у него было всего ничего. Усердная учёба, поздравление с 8 марта и с днём учителя. А да, ещё с наступающим новым годом, и ещё с католическим Рождеством. Ладно, с 9 мая. Хорошо, и с Днём России. Негусто. Даже день рождения у Агнии был в июле.
«Сколько бы Вы могли любить женщину?» – спросили у одного поэта. «Если безответно, то вечность», – ответил тот.
Мне, как девчонке, было проще, без этих мужских светофильтров на глазах. Я видела в Агнии просто хорошего учителя и живого человека, а не прекрасную звезду в бездонном небе. Видела, как она ест в столовой лапшу – аккуратно, но с аппетитом, как, округляя щёки, дует на ложечку, прежде чем отправить суп в рот. Видела капельку бульона на её пиджаке в мелкую клетку. Агния смущёно смахивает её пальцем. Звезда, которая пачкает шмотки супом.
Я захожу в туалет и замечаю через щель в знакомой кабинке знакомые туфли. Слышен сокровенный, чисто женский шорох одежды, потом короткий деловой звук – одним движением поправить юбку, жужжание молнии. Не небесной, а юбочной.
Мы выходим синхронно. Агния не смущается. Она с лёгкой профессиональной улыбкой моет руки и заговорщицки говорит: «Беда с этими колготками, вечно сползают». Идеал, который борется с капризами дамского белья.
В классе она не работала – жила. Летала, как чайка. «Забудьте, что это урок. Слушайте музыку». И Агния читала вслух Шекспира, Блейка, Байрона, По, Киплинга в оригинале. Её голос, обычно такой чёткий по-русски, становился другим – более глубоким, текучим, полным непривычных интонаций. Однажды я увидела, как смотрел на неё в этот момент Марк – как на сирену, поющую на забытом наречии богов или как минимум ангелов.
Агния не просила переводить унылые тексты про Лондон, который из э кэпитал сити. Она разыгрывала с ними сцены. «Прочитали отрывок? Ок. Лиза, ты – Джейн Эйр, только что приехавшая в Торнфилд. Вася, ты – мистер Рочестер. Начните разговор». И мы, краснея и запинаясь, пытались говорить, а Агния мягко поправляла, подсказывая не грамматику, а интонацию характера. Она учила нас не говорить по-английски, а мыслить и чувствовать в другой лингвистической вселенной.
Агния могла с улыбкой сказать: «Вы думаете, английский – это про чай, королеву, твид и зонтики? Нет. Это язык, на котором писали Эдгар По, Говард Лавкрафт, Алистер Кроули, Джордж Оруэлл, говоря о тьме и страхе. Язык, которым Чосер и Диккенс описывали всю неприглядную человеческую трагикомедию. Это язык такой же сложный и двойной, как и наш. В нём есть место и для «fair», и для другого слова на букву «f».
Она безжалостно стирала псевдоромантический флёр, показывая язык во всей его сложности, и от этого он становился ещё притягательнее, так что мы начинали видеть его подлинную романтику.
На заседании лицейского литературного клуба Агния, когда очередь дошла до неё, заговорила…о Тургеневе. Взволнованно сжимая колени, в своём ярко-красном шерстяном платье, она не читала по бумажке, а излагала просто и увлечённо.