Серст Шерус – Пределы бездны (страница 4)
Подполковник юстиции капитулировала и собиралась просто ждать, положившись на технологии.
– Елизавета Вячеславовна, мы живём в цифровую эпоху. Просто пропасть с радаров в наше время практически нереально. Ваш брат и эта девушка – для удобства продолжим звать её Элей – не похожи на тех, кто готов жить под мостом и платить наличкой. Рано или поздно хотя бы кто-то из них проявится. Я – материалистка. Следы оставляют все.
«Малый ключ Соломона: Гоэтия», – прочитала я на обложке книги. Чего-чего? По отдельности знаю все слова, кроме последнего, вместе – абракадабра. На клеенчатой обложке тетради надписей не было. Тупая игла обиды и боли ударила в сердце. Почему родители ни разу не сказали мне о том, что брат вёл дневник? Я начала перелистывать исписанные его угловатым почерком страницы, но меня прервал стук дверей шкафа. Подполковник Иванова демонстративно надела бежевое пальто и сгребла сигариллы с еженедельника.
Я опустила книгу и тетрадь в сумочку и протянула ей пропуск.
– Ваш брат – незаурядный человек, – вдруг сказала следователь Иванова. – Слишком чистый для мира.
Она хочет так подкупить меня? У меня нет никаких иллюзий по поводу системы, в том числе и той, что без неё будет лучше.
***
Мы с мамой пили чай с яблочным пирогом, крошки от которого раньше так часто оставались на одежде брата.
– Прости, Лизонька. За себя прошу и за Славу. Мы нашли этот ужас в квартире Маркуши, когда, наконец, решились разобрать его вещи. Ты тогда жила в Москве. Сразу отнесли Наталье Артуровне…
Так звали Иванову.
– Она потом говорила, что книга и дневник мало помогли ей, как следователю, хотя как человеку были интересны.
Государство даже разговаривает по типовому протоколу.
– Слава строго запретил мне что-то говорить тебе, ведь вы с Маркушей были так близки… «Эта тьма не должна накрыть ещё и Лизу». Теперь он ушёл, и тайное стало явным.
Дома после ужина я открыла тетрадь – и через минуту поняла, что лечу вниз головой.
Клуб «Шёпот страниц» возник благодаря Марку. Как почётный председатель (всю черновую работу я, идеальная младшая сестра, взяла на себя), он ввёл туда Эльвиру.
Изначально так назывался телеграм-канал, где мы с братом и наши друзья обсуждали свои увлечения и в первую очередь книги. Потом состоялась первая встреча в кофейне, вторая в парке, третья, четвёртая… Так прошёл год, потом второй. Похоже, мы нашли игру, которая не надоедала.
Марк всегда преклонялся перед женщинами. Ещё в седьмом классе он сравнил милую обходительную стюардессу в самолёте, на котором мы летели к морю, с Психеей, чем здорово позабавил родителей. Мама была для него доброй волшебницей. Я – Прекрасной Дамой, которую надо оберегать.
Если Марк был рядом, я ни разу сама не надевала верхнюю одежду и не ходила больная в аптеку. Его рыцарский кодекс работал и в повседневной жизни.
Когда я поругалась с парнем и рыдала в своей комнате, Марк не читал нотации. Он принёс мне чай, сел рядом и сказал: «Расскажи». И слушал. А потом сказал: «Он не достоин тебя. Ты заслуживаешь воина или мудреца, а не шута». В его устах это не звучало пафосно. Таким брат видел мир.
Брат слушал бесконечные рассказы пожилой соседки о сыне, который не звонит, и кивал, не перебивая. Для него это было не добрым делом, а естественным ходом вещей.
В лицее Марк мог подойти на перемене к застенчивой некрасивой однокласснице в очках, над которой по-детски глупо и грубо подтрунивали остальные, и искренне, на весь коридор, восхититься её блестящим докладом.
Он не просто дарил маме цветы на 8 марта. Его любовь выражалась в решении мелких, но реальных проблем, в попытке сделать её мир чуть более совершенным и удобным. «Мама, у тебя была порвана подкладка в сумке, я отнёс в мастерскую». «Мама, ты говорила, что у тебя болит спина от нашего старого дивана, я нашёл ортопедический». «Мама, я уже поточил ножи».
Отец, которого Марк звал «Великим магистром», радовался этому ещё больше нас с матерью.
Рост и худоба маскировали силу брата. Далеко не все знали, как под его кожей играли длинные, сухие мышцы. Дураки дразнили Марка «Фитилём», но это был не фитиль, а клинок. Я видела, как он одним движением, без особого усилия, вскидывал на плечо тяжёлую сумку с книгами, которую я и сдвинуть-то не могла. Эта худоба была обманчива, как обманчив лёд – с виду тонкий, а выдержит. В его теле была стальная струна, натянутая до предела.
Однажды, ещё школьниками, мы с Марком возвращались из кино. На мне было то самое синее полупальтишко из пролога. В темноте нарисовались трое небритых парней, от них пахло дешёвым пивом.
– Э, фраерша, мелочь есть? Разменяешь?
Сейчас, взрослая, зрелая женщина, я понимаю, что это были не злобные гопники, а просто непутёвые старшеклассники, игравшие в бандитов и обалдевавшие от своей крутизны. Но тогда в ужасе я инстинктивно прижалась к брату. Марк заслонил меня собой и ровным голосом проговорил:
– Уходите. Сейчас же
Три слова, тратить больше на них он не собирался.
Хулиган, осклабившись, сделал шаг вперёд, выпад…
Марк не ударил. Просто захватил запястье парня своими длинными пальцами и сдавил – не до хруста, но так, что того перекосило от боли и удивления.
– Повторять не буду.
Троица ретировалась, проорав напоследок что-то вроде «ходи, оглядывайся, чудило».
Второй случай был, когда я, уже студентка, тусила с компанией в очередном баре. Какой-то залётный парень положил на меня глаз и в итоге, взбодрив себя парой коктейлей, предложил ехать к нему. Я, естественно, послала эту сельскую пародию на Дон-Жуана куда подальше, а он вдруг схватил со стола бокал с остатками пива и плеснул мне в лицо.
Если бы Марка вовремя не оттащили, он, наверное, вбил бы тому козлу нос внутрь головы. Писала бы я сейчас не эти заметки, а очередное письмо на зону.
Зато у меня всё ещё был бы брат.
Даже до прочтения дневника я не раз ловила себя на мысли, что будь Марк рядом, он бы защитил Агнию от того ублюдка. Уверена, рыцарю не пришлось бы сражаться с драконом – скорее прибить или пугнуть крысу в человеческом обличье. Но Марка там не было. Не по его вине, так случилось, таков был естественный ход вещей.
Представляю, что чувствовал он
Я давно научилась надевать пальто сама. Я хожу в аптеку с температурой, если муж в отъезде. Мир не рухнул. Но он стал… холоднее.
– Лизель, бомба-ракета, – звучал в тот день голос брата в трубке. – У нас будет офигенное клубное собрание. Мне в личку написала некая Мелюзина, ну, ник такой, мол, она давно следит за «Шёпотом». Короче, это девушка-искусствовед, закончила универ и аспирантуру в Питере, а недавно устроилась в нашу галерею. ЭЛЬВИРА – ОФИГЕННАЯ! Да, это её настоящее имя. Она уже с нами в клубе и в субботу прочитает доклад о «Рождении Венеры». Да, Боттичелли. С нас зал и аудитория, с неё ноут, проектор и доклад.
Эльвира мне сходу не понравилась – ничем. Наряд – болотное пальто до пят, сапоги-ботфорты, удлинённое малахитовое платье тонкой вязки («у, жаба питерская, кикимора»). Украшения (серьги и кулон) – странные, абстрактные, неправильной формы, способные вызвать острое дежавю у любимого Марком Лавкрафта. Высоченная и худая, но не по-девчоночьи хрупкая, а скорее гибкая и жилистая; движения плавные и совершенно бесшумные. Лицо вытянутое, «готическое», нос тонкий, прямой, высокие скулы и чуть раскосые глаза, постоянно менявшие цвет в зависимости от освещения. Матово-бледная кожа с сеточками голубых сосудиков. Единый поток очень длинных тёмно-каштановых волос, непослушных, с вечно выбивающимися прядями. От неё исходил густой, почти осязаемый запах какого-то странного парфюма.
Эльвира вплыла в библиотеку, где последнее время мы собирались, сбросила пальто мне на руки, сунула Марку сумку с ноутбуком (проектор она завезла ещё с утра) и только после этого поприветствовала нас. Голос её был высокий, но на удивление властный. Во мне поднималось раздражение, Марк же был, как минимум, заинтересован и почти не отходил от новой знакомой.
Вторая волна протеста поднялась во мне во время доклада. На экране появилась знаменитая картина флорентийского мастера. Марк вслух восхитился её неземной, чистой красотой. Почти визгливый голос Эльвиры:
– Великий русский философ Лосев видел в ней только грустную озябшую девушку. Он был и прав, и не прав. Сейчас, сразу после генезиса она такая, но это ненадолго.
Все ошибаются, глядя на неё. Они видят невинность, рождённую из пены. Но пена – это то, что остаётся после катаклизма. Афродита рождена из семени и крови Урана, оскоплённого собственным сыном. Её колыбель – первородный грех, боль и месть. Она не богиня любви. Она – богиня силы, что рождается из акта насилия над миром. Её золотые волосы – знак принадлежности к порождениям хтони.
Эльвира поворачивается к Марку, и в её ещё недавно светло-серых глазах горит чёрное пламя.
– Видите этот взгляд? Это не кротость. Это – спокойствие хищницы, которая знает, что весь мир – её добыча. Любовь, которую она несёт, – это не цветы и свидания. Это та самая хтоническая сила, что принуждает скотов к спариванию, а людей – к безумию.
Она понижает голос до почти заговорщицкого шёпота:
– Богов в Античности нет. Есть только демоны. Об этом писал другой философ Шестов в работе о Кьеркегоре.