Серст Шерус – Пределы бездны (страница 1)
Серст Шерус
Пределы бездны
Северин
Примечание издателя.
Записи эти взяты мною с одного анонимного русскоязычного имиджборда, скомпонованы в единый текст, немного сокращены и подвергнуты минимальной литературной обработке. Заглавие также присвоено мною.
Дом пуст. Катя с детьми на море, и эта внезапная тишина в нашей квартире – не просто отсутствие звуков, а пространство для воспоминаний. Они накатывают, как волны, когда не надо никуда бежать и некого воспитывать или развлекать. Сегодня вспомнил одну странную историю. Случай из молодости, который почему-то всплывает в памяти именно в такие тихие вечера. В книгах и фильмах про старое доброе время подобные разговоры ведутся у камина за бокалом портвейна и сигарой в компании старых друзей, но времена сейчас другие, друзья мои поумирали, спились или разъехались, камина у меня нет, а хороший портвейн и сигары сейчас хрен достанешь.
Катя, если ты это читаешь (а ты всегда умудряешься найти мои черновики), не ревнуй. Это всего лишь воспоминание о чувстве, а не о человеке. Его-то я как раз хотел бы забыть. Приезжайте скорее, ваш муж и папа совсем впадает в меланхолию.
Было мне тогда лет двадцать пять. Я ехал в электричке, куда-то за город, по какому-то малозначительному делу. Помню, что был на перепутье, не уверен в себе, полон каких-то туманных ожиданий от жизни, которые никак не хотели становиться реальностью.
Электричка мерно покачивалась, убаюкивая пассажиров однообразным стуком колес. За окном мелькали припудренные первым недолговечным снежком поля, просёлки, темнеющие леса. Мой взгляд в очередной раз скользнул по попутчикам – замёрзшие обыватели в невзрачной верхней одежде, кто-то дремлет, кто-то уткнулся в телефон или газету.
И тогда я заметил её. И книгу в её руках.
Девушка в длинном пальто цвета топлёного молока, выглядевшим таким мягким и дорогим, что хотелось до него дотронуться, сидела напротив, целиком погружённая в чтение. Она была молода и симпатична, но не это привлекло моё внимание, а стопка страниц в темной обложке. «Венера в мехах», – прочитал я название. Леопольд фон Захер-Мазох.
Это сейчас я с улыбкой могу анализировать тот диссонанс: хрупкая, почти невесомая девушка и жёсткий нездоровый чувственный текст о власти и подчинении. А тогда это поразило меня в самое сердце, выбило из колеи. Она казалась мне не просто попутчицей, а посланницей из какого-то другого, более сложного и взрослого мира, где правят страсти, а не быт.
Мой внутренний скептик фыркнул: «Позёрство». Но что-то другое, спящее где-то глубоко, зашевелилось. Этот чудовищный диссонанс. Эта девушка, похожая на фарфоровую статуэтку из благополучного мира, читающая о порке и тотальном подчинении. В электричке. С невозмутимым видом.
«Венера в мехах». Ну конечно. Куда же в нашем просвещённом веке без толики патологии».
Конечно, мысль моя была шаблонной, но тогда показалась мне едкой, почти циничной. Я устало протирал глаза, возвращаясь с работы, готовясь погрузиться в какое-то другое, но не менее банальное измерение реальности, и ещё минуту назад мир казался мне серым и предсказуемым.
Длинное бежевое пальто – это дорого, со вкусом, оно пахнет деньгами и спокойствием; среди обтёрханных тёмных курток и плащей оно выглядит инородным телом. Милое молодое лицо, правда, бледноватое и несколько отчуждённое и капризное (наверное, от накопившейся за день усталости). А в руках, словно чёрная дыра, книга, которая разрывает шаблон на части. «Венера в мехах» – это же не просто чтение, это заявление. Вызов.
И кто бросает этот вызов? Она сама? Или эта девица просто не понимает, что держит? Кто она? Студентка-филолог, занимающаяся по программе? Искательница острых ощущений? Извращенка в поисках себе подобных? Или просто любительница литературы, не заморачивающаяся условностями?
Я откинулся на спинку сиденья, делая вид, что смотрю в окно, но все моё внимание было приковано к девушке, к тому, как её пальцы с идеальным маникюром перелистывали страницы, к едва уловимой улыбке, тронувшей её губы на одном из абзацев, к взлёту её бровей. Поездка внезапно стала куда интереснее.
Она не поднимала глаз. Совсем. Казалось, её целиком поглотил этот странный, двойной мир на бумаге – мир роскоши и покорности. А мне отчаянно хотелось узнать, что там внутри, в этом кашемировом коконе, куда был допущен старый распутник Захер-Мазох, но не я. Это было сродни тайному наблюдению за человеком, переживающим сильную эмоцию – горе или восторг. Было в этом что-то унизительное и в то же время пьянящее. Возникала почти детская, дурацкая мысль: кашлять, уронить телефон, сделать что-то нелепое, чтобы просто нарушить это гипнотическое чтение, чтобы хоть на секунду стать для неё чем-то большим, чем безликий фон.
Девушка перелистнула страницу. Это был единственный жест, связывавший её с реальностью. Я следил за каждым движением её руки, за тем, как мягкая ткань пальто шелестела от лёгкого поворота тела. Она была неприступна. Совершенно.
И тогда я решился на отчаянный шаг – не кашель, не падение телефона или другую банальность. Я достал из своей сумки книгу, которую иногда читал от скуки сам – старую, потрёпанную, какой-то глупый детектив – и положил её на колено обложкой вверх, надеясь, что яркая обложка или имя автора смогут совершить то, чего не могут мои глаза. Это был тихий сигнал, брошенный в её манящую вселенную, но ответа не последовало. Или девушка ничего не заметила, или мои действия вызвали в ней лишь презрение и скуку.
Я был близок к отчаянию. В любой момент мы могли расстаться навсегда, ведь до моей остановки оставалось всего три станции, и девушка могла покинуть вагон на каждой из них. Подхлёстываемое этим страхом, любопытство моё стремительно претворялось в одержимость. И тут случайность дала мне, наконец, шанс: резкое торможение поезда, и книга выпала из её рук. Я торопливо поднял томик и подал его своей визави, наши взгляды, наконец, встретились.
В её светлых глазах цвета протёртого влажной тряпочкой осеннего неба, серо-голубых, но не прозрачных, а глухих, как матовое стекло, не было ни испуга, ни благодарности. Взгляд оценивающий, холодный, словно проверяющий на прочность.
– Смелый выбор, – сказал я, продолжая протягивать книгу.
Девушка, наконец, приняла её, слегка кивнув.
– Следующая остановка – моя, – бросила она.
Спрятав книгу не в сумочку, как я ожидал, а под пальто, девушка двинулась к выходу. Я механически, не думая ни о чём, зашагал следом.
– Кажется, Вы проявили интерес. Любопытство – опасная страсть, – сказала она, когда мы оказались вдвоём на платформе.
***
Кафе, где мы обосновались в тот вечер, выглядело на удивление прилично для такой дыры, занимало оно старое кирпичное купеческое здание дореволюционной постройки. Сбросив пальто мне на руки и оставшись в светло-голубом трикотажном платьице, Ольга (мы представились друг другу на платформе) чинно села за свободный столик. Как сейчас помню висевший за её спиной натюрморт с блюдом гранатов; помимо этой картины, стену украшали два декоративных элемента в виде колонн, светлой и тёмной, на каждой из которых было прилеплено по репринту старого рекламного плаката с огромными буквицами: часы Buhre и Jean какой-то там… Почему моя память сохранила эти детали?
Машинально листая меню, я прокручивал в памяти наш путь сюда по улочкам совершенно незнакомого мне городка. Ольга, впрочем, прекрасно ориентировалась. «Тут жил один мой мимолётный бывший», – заявила она на станции. Девушка взяла меня под руку, что не мешало ей держаться довольно холодно и отстранённо; этот странный контраст тревожил меня тревожил меня даже сильнее, чем неизвестность и непонимание того, что будет дальше. Ольга не просто шла, а несла себя – степенно и горделиво; казалось, от неё исходил неяркий холодный свет. Длинное стройное тело выглядело невероятно гибким, пластичным; думаю, именно так нарисовал бы Боттичелли свою Венеру, живи он в Нидерландах или в Германии, как Босх или Гольбейн.
Её лицо не было лицом роковой женщины – ни вызывающей страсти, ни томной неги. Оно было безупречно и холодно, как отполированный камень. Черты – чёткие, словно прорисованные опытным гравёром; высокие, чуть широкие скулы, создававшие идеальную геометрию треугольника подбородка. Брови – не ниточки, а широкие естественные дуги; Ольга слегка приподнимала одну, когда взгляд скользил по чему-то особенно интересному, что придавало её лицу то самое выражение неизменного лёгкого скепсиса, усталости от нелепицы окружающего мира, удивившее меня в электричке. Поймать этот взгляд мне не удавалось. Ольга смотрела куда-то поверх меня, сквозь меня, будто через невидимый барьер, в глазах моей новой знакомой не читалось ни любопытства, ни эмоций.
Тонкие неяркие губы порой вздрагивали в лёгкой улыбке, движимые не столько человеческой радостью, сколько удовлетворением исследователя, нашедшего подтверждение своей гипотезе. Очень светлая, матовая, без единого намёка на румянец кожа казалась ненастоящей, как у фарфоровой куклы, что усиливало впечатление её отстранённости от бренной реальности. Густые пшеничные волосы были тщательно заплетены и скреплены сзади большим крабиком, и лишь две свободные прядки ниспадали вдоль левого и правого виска.