Серик Тажиев – Последние дни Марса! (страница 6)

На Марсе архивы Храма Восхождения хранили записи возрастом в тысячелетия — свитки, кристаллические носители, каменные таблички, оставшиеся ещё со времён первых поселенцев Фаэтона, — и Азар-Тин с Тедреном провели в подземных хранилищах уже вторые сутки, разбирая пласт за пластом полустёртую историю, которую, казалось, кто-то намеренно пытался стереть из памяти обеих цивилизаций.

— Учитель, — Тедрен, весь покрытый пылью древних архивов, поднял глаза от очередного истлевшего свитка, — я нашёл упоминание. Одноединственное, зашифрованное иносказательно, как будто автор боялся написать прямо.

Азар-Тин подошёл ближе, и при свете тусклой архивной лампы они вместе склонились над хрупким пергаментом, испещрённым древним,

почти забытым письмом жрецов первого поколения Марса.

— «Когда Пирамида была целой, — медленно перевёл Азар-Тин, водя пальцем по выцветшим символам, — врата её служили мостом для тех, кто спускался к нам со звёзд как учителя. Но врата — это дверь в обе стороны, и однажды через ту же дверь, что впускала свет, поднялось нечто снизу, из глубин, куда даже звёздные учителя не решались заглядывать. Явившиеся назвали себя владыками истинного порядка. Они говорили с рождёнными из огня и камня расами системы не как советники, но как хозяева, вживляя свою волю в самый резонанс их существа...»

Он замолчал, чувствуя, как древние слова обретают пугающую, буквальную ясность в свете всего, что он видел в своём сне, и всего, что происходило сейчас, за миллионы километров отсюда, в тронном зале рептилоидского императора.

— «Рождённые из огня и камня», — тихо повторил Тедрен. — Это же они, учитель. Это рептилоиды.

— Да. — Азар-Тин выпрямился, чувствуя, как тяжесть тысячелетнего секрета наконец обретает форму слова. — И если этот текст говорит правду, тогда всё, что мы считали войной двух рас за

господство в системе, было лишь способом, которым нечто древнее и куда более могущественное, чем любая из двух цивилизаций, стравливает своих марионеток друг с другом ради целей, которые мы даже не начали понимать.

— Но зачем? Зачем древним владыкам вообще нужна эта война?

Азар-Тин долго молчал, глядя на полустёртые символы, будто надеясь, что они дадут ответ, которого не могли дать веками.

— Возможно, — произнёс он наконец, — война сама по себе не цель, Тедрен. Возможно, цель — то, что рождается после неё. Пепел. Разрушение. Момент, когда цивилизация настолько истощена горем и страхом, что готова принять любого хозяина, лишь бы прекратить боль. — Он посмотрел в окно, туда, где вдалеке высилась оплавленная громада Великой Пирамиды. — Нам нужно найти способ предупредить Фаэтон. Не о войне с рептилоидами. А о том, что стоит за самой этой войной.

В ту же ночь, в тесном грузовом отсеке далеко на границе, Кель-Дор допрашивал пленного рептилоидского солдата, захваченного во время

очередной пограничной стычки, — молодого, напуганного, куда менее закалённого, чем полководцы вроде Наассы, солдата, чьё имя, судя по бирке на броне, было Кэррис.

— Я не спрашиваю о военных секретах, — тихо произнёс Кель-Дор, пытаясь звучать как можно менее угрожающе, что давалось ему нелегко после трёх лет собственного плена в подобных же камерах. — Я спрашиваю, чувствовал ли ты когданибудь голос внутри своей головы, отдающий приказы, которые казались тебе... не твоими.

Молодой рептилоид вздрогнул так резко, что цепи, сковывающие его запястья, зазвенели о металлический пол.

— Откуда вы знаете об этом? — прошептал он, и в его голосе Кель-Дор услышал неподдельный, животный ужас — не страх допроса, а страх куда более древний и глубокий. — Нам запрещено говорить об этом. Даже между собой. Особенно между собой.

— Расскажи мне, — мягко настоял Кель-Дор, чувствуя, как сердце колотится от предчувствия открытия, которое могло изменить весь ход войны. — Пожалуйста. Это может спасти жизни на обеих сторонах.

Кэррис долго молчал, и в этом молчании читалась внутренняя борьба существа, разрывающегося между страхом перед собственным командованием и отчаянной потребностью наконец произнести вслух то, что копилось внутри годами.

— Он приходит в снах, — прошептал он наконец, — и иногда наяву, в моменты крайнего напряжения. Мы называем его гласом богов с детства. Но... — Кэррис замялся, оглядываясь по сторонам камеры, будто боялся, что стены сами передадут его слова наверх, — но за последний год некоторые из нас начали замечать, что голос звучит одинаково у солдат на разных концах фронта в одно и то же время, произнося одни и те же слова, будто это не индивидуальное озарение, а единая трансляция, посылаемая сразу всем.

Он не успел договорить.

Резкая, короткая судорога прошла через всё его тело — настолько внезапная, что Кель-Дор отшатнулся, — и в следующую секунду Кэррис обмяк в цепях, его вертикальные зрачки закатились, а из носовых щелей потекла тонкая струйка тёмной крови.

— Медик! — закричал Кель-Дор, бросаясь к пленному, пытаясь нащупать пульс, которого уже не было. — Мне нужен медик немедленно!

Но он уже знал — с той же холодной, животной уверенностью, что охватила капитана Сави при виде застывшего вражеского флота, — что никакой медик не спасёт того, кто только что попытался произнести вслух правду, которую нечто, стоящее за этой войной, не желало допустить до чужих ушей.

Кто-то — или что-то — только что заставило замолчать пленного солдата с точностью и лёгкостью, недоступной ни одному яду, ни одному оружию, известному человеческой науке.

И Кель-Дор, глядя на обмякшее тело в цепях, впервые за всю свою военную карьеру ощутил страх, не имеющий ничего общего с боязнью смерти в бою, — страх осознания того, что враг, с которым они на самом деле воюют, гораздо ближе, гораздо могущественнее и гораздо внимательнее следит за каждым произнесённым словом, чем кто-либо из них смел себе представить.

ГЛАВА 4. Погоня среди обломков

Тревога взвыла на пограничной станции ровно через четыре минуты после смерти пленного — слишком быстро для совпадения, слишком точно для случайности.

— Множественные метки, заходят с трёх направлений одновременно! — заорал дежурный офицер, и Кель-Дор, всё ещё стоявший на коленях рядом с телом Кэрриса, ощутил, как ледяная ясность боевого инстинкта вытесняет из головы весь ужас последних минут.

— Они знают, что он успел заговорить, — процедил он сквозь зубы, вскакивая на ноги. — Они зачищают свидетелей.

Станция «Гранис-3», крохотный аванпост на самом краю нейтральной зоны, никогда не была рассчитана на полноценную оборону — три десятка человек личного состава, устаревшие орудия, единственный шаттл для эвакуации персонала в случае чрезвычайной ситуации. Атака, обрушившаяся на неё в следующие секунды, была рассчитана не на захват, а на полное, безоговорочное уничтожение.

— Взять записи допроса! — крикнул Кель-Дор технику связи, срывая с пояса кобуру. — Всё, что мы успели записать, — на переносной носитель, немедленно!

Первый залп разнёс внешний купол станции прежде, чем техник успел закончить перенос данных, и Кель-Дор ощутил, как воздух со свистом устремляется наружу через пробоину, а

вместе с ним — драгоценные секунды жизни всех, кто оказался слишком близко к разгерметизации.

— Шаттл! Всем, кто может двигаться — к шаттлу немедленно!

Бег по коридорам горящей станции превратился в один растянутый до предела ужаса момент: искры от короткого замыкания, дым, застилающий видимость, крики раненых, отставших от общего потока эвакуации, и постоянный, нарастающий гул вражеских истребителей, кружащих снаружи в ожидании единственной цели — не позволить шаттлу подняться в воздух.

Техник связи, зажимая под мышкой драгоценный носитель с записью последних слов Кэрриса, ворвался в шлюз шаттла за секунду до того, как Кель-Дор задраил люк изнутри.

— Взлёт! Немедленно, немедленно! — закричал он пилоту, чувствуя, как станция за спиной содрогается от нового залпа.

Шаттл вырвался в открытый космос в облаке обломков и огня, и в первые же секунды полёта три вражеских истребителя, дежуривших на подступах именно для такого сценария, устремились в погоню.

— Они целятся точно в нас, не в станцию! — закричал пилот, закладывая резкий вираж, от которого всех пассажиров швырнуло на переборки. — Им нужен носитель, не станция!

Погоня развернулась над самым краем пояса астероидов, отделяющего нейтральную зону от территорий Фаэтона, — древнего нагромождения каменных глыб и ледяных обломков, оставшегося на орбите ещё с эпохи формирования системы, задолго до того, как на любой из планет здесь зародилась разумная жизнь. Пилот шаттла, молодой парень по имени Осгар, никогда прежде не летавший в боевых условиях, вёл машину интуицией отчаяния, ныряя между кружащимися глыбами камня размером с небольшой город, каждая из которых грозила размазать хрупкий корпус шаттла в мгновение ока.

— Они всё ещё на хвосте! — крикнул Кель-Дор, глядя в задний иллюминатор на приближающиеся огни двигателей преследователей.

— Я знаю! — Осгар резко бросил шаттл вниз, огибая исполинскую глыбу, покрытую замёрзшим инеем древних минералов, и в тот же миг один из преследователей, не успевший среагировать на манёвр, врезался прямо в поверхность астероида — ослепительная вспышка, беззвучная в вакууме,