Серик Тажиев – Последние дни Марса! (страница 8)

— Я вижу, — прошептал Орвен, и голос его прозвучал странно, будто доносился откуда-то издалека, из пространства, куда его тело физически не переместилось, но куда

переместилось нечто иное, более существенное. — Коридоры дворца... но не такие, какими вижу их обычно. Я вижу их изнутри чужого страха. Кто-то идёт этими коридорами, неся груз вины настолько тяжёлый, что он искажает саму его тень.

— Кто, Орвен? Ты видишь лицо?

— Оно размыто... нет, не размыто — скрыто. Ктото намеренно скрывает его от моего взора, — Орвен вздрогнул, и голубое сияние кристалла на мгновение потемнело, будто испугавшись собственных слов. — Это не человеческая защита. Ни один придворный маг Фаэтона не способен скрыться от Прозрения. Это защита иной природы. Той же, что глушит голоса рептилоидских солдат, когда они пытаются заговорить правду.

Кристалл в его руках внезапно вспыхнул ослепительно ярко, и Орвен вскрикнул — не от боли, а от узнавания, настолько сильного, что оно прошло сквозь его тело подобно разряду.

— Они здесь, — прошептал он. — Не только рептилоиды под контролем. Здесь, во дворце, тоже есть слуга того же хозяина.

В этот самый момент воздух комнаты словно замер, и в самом центре голубого сияния начала

проступать фигура — не физическая, не материальная, а сотканная из самого света, высокая, стройная, с чертами, одновременно человеческими и странно иными, будто увиденными сквозь призму, искажающую привычные пропорции.

Иллара затаила дыхание, чувствуя, как по коже пробегает благоговейный трепет, не имеющий ничего общего со страхом покушения прошлой ночи, — трепет перед чем-то по-настоящему древним и добрым.

— Дитя Фаэтона, — произнесла фигура света голосом, звучавшим одновременно снаружи и внутри собственной головы Иллары, мягким, как далёкий звон колокола. — Меня зовут Ллиэн. Я одна из посланцев Плеяд, тех, кого твой народ издревле называл Высшими мирами.

— Ты можешь помочь нам? — прошептала Иллара, не веря собственной смелости, обращающейся напрямую к существу, о котором прежде знала лишь из легенд и пророчеств Орвена.

— Я не могу вмешаться в вашу войну напрямую, дитя, — печально ответила Ллиэн, и в её голосе прозвучала подлинная скорбь существа, вынужденного соблюдать закон, причиняющий боль тем, кого оно любит. — Такова цена свободы выбора, которую мы обязаны уважать даже тогда,

когда видим, к какой бездне ведёт этот выбор. Но я могу дать тебе то немногое, что дозволено, — предупреждение и один-единственный дар.

Свет вокруг фигуры на мгновение сгустился, и Иллара почувствовала, как что-то невидимое, тёплое коснулось её груди, будто чья-то ладонь легла прямо на сердце.

— Дар распознавания, — произнесла Ллиэн. — Отныне, дитя Фаэтона, ты будешь чувствовать присутствие чужой, вживлённой воли рядом с собой — не как ясное видение, но как холод в основании черепа, необъяснимый и внезапный, всякий раз, когда рядом с тобой окажется существо, чей разум уже не полностью принадлежит ему самому. Используй этот дар мудро. Он не покажет тебе имён. Но он предупредит тебя о присутствии врага там, где твои глаза видят лишь знакомое лицо.

— А предупреждение?

— Арсенал, — произнесла Ллиэн, и в этом единственном слове прозвучала такая тяжесть, что даже голубое сияние комнаты, казалось, потускнело от него. — Оберегайте то, что скрыто под западными шахтами Фаэтона, с большим тщанием, чем оберегаете саму королевскую кровь. Ибо если этот сон когда-либо станет явью — а он станет, дитя, я вижу это так же ясно, как

вижу тебя сейчас, — не будет уже ни короны, ни трона, ни самой планеты, чтобы за них бороться.

Свет начал меркнуть, фигура Ллиэн растворялась в воздухе так же беззвучно, как появилась, и в последний момент, прежде чем видение исчезло полностью, Иллара услышала последние слова, произнесённые уже почти неразличимым шёпотом:

— Помни, дитя. Мы наблюдаем. Мы всегда наблюдаем. Но наблюдение — не то же самое, что вмешательство, и в этом разница, за которую вашему миру, возможно, придётся заплатить цену, которую я не в силах предотвратить, лишь оплакать заранее.

Кристалл в руках Орвена погас, и старик обмяк в кресле, тяжело дыша, будто пробежал многие километры без остановки.

— Ты видела её, — прошептал он, не как вопрос, а как утверждение, полное благоговения. — За все годы моего служения Прозрение никогда прежде не призывало саму посланницу настолько явно.

— Она дала мне дар, Орвен. Я чувствую его — здесь. — Иллара коснулась основания черепа, там, где всё ещё ощущалось лёгкое, необычное покалывание. — И она предупредила об Арсенале.

Орвен резко выпрямился, и весь его прежний, старческий покой мгновенно испарился, сменившись тревогой куда более острой, чем даже страх перед предателем среди придворных.

— Она назвала это слово вслух? — Он схватил Иллару за руку с силой, неожиданной для его возраста. — Ваше величество, немедленно пошлите приказ об усилении охраны западных шахт. Немедленно, не дожидаясь утреннего заседания совета. Если сама Ллиэн сочла нужным нарушить обычную сдержанность Высших миров ради этого предупреждения, значит, угроза ближе, чем мы можем себе представить.

За тысячи километров от дворца, у самой границы, разворачивалось сражение, ставшее прямым следствием ночной атаки на станцию «Гранис-3»: командование Фаэтона, узнав об уничтожении аванпоста и гибели половины его персонала, отдало приказ о карательном рейде против ближайшей рептилоидной пограничной базы — рейде, который Кель-Дор, всё ещё не оправившийся от собственного бегства, счёл катастрофической ошибкой, но не имел полномочий отменить.

— Это именно то, чего они добивались! — кричал он генералу Тессе перед самым вылетом эскадрильи. — Каждая наша ответная атака затягивает нас глубже в войну, которую мы даже не понимаем до конца!

— У меня приказ совета, Кель-Дор, — жёстко ответила Тесса. — Станция уничтожена, тридцать наших людей погибли. Если мы не ответим, каждый солдат на границе решит, что жизнь наших людей не стоит защиты.

Наасса, тем временем, получил собственный приказ — оборонять именно ту базу, что стала целью карательного рейда, и, ведя своё крыло навстречу приближающимся кораблям Фаэтона, он впервые за всю свою карьеру ощутил абсолютную, парализующую растерянность: сражаться означало, возможно, снова убивать по указке того же скрытого хозяина, что нашёптывал ему приказы через резонанс кристаллов; не сражаться означало предать собственных солдат, летевших рядом с ним в самое пекло боя.

— Приготовиться к бою! — прокричал он вопреки внутреннему смятению, зная, что промедление сейчас будет стоить куда больше жизней, чем колебание совести.

Сражение вспыхнуло внезапно и яростно — истребители обеих сторон закружили в

смертельном танце над безжизненной поверхностью пограничной базы, огненные росчерки лучевого оружия прочерчивали черноту космоса подобно росчеркам молний в грозовом небе, и Наасса, ведя свою эскадрилью сквозь этот хаос, вдруг заметил среди атакующих кораблей Фаэтона знакомый, до боли узнаваемый силуэт истребителя, пилотируемого офицером, чьё лицо он видел лишь однажды, мельком, на записи разведки, но которое почему-то запомнил с пугающей, необъяснимой ясностью.

Мерин Кассит, судя по бортовому номеру её машины, вела здесь один из штурмовых звеньев Фаэтона — и Наасса, вопреки всякой военной логике, вопреки приказу, вопреки самому Голосу, снова зазвучавшему на краю его сознания требованием уничтожить цель, вместо этого резко ушёл в сторону, позволяя её истребителю пройти невредимым сквозь построение, которое должно было его перехватить.

Он не знал, почему сделал это. Не знал этой женщины, никогда не говорил с ней ни слова. Но что-то внутри него — то же самое упрямое, независимое чувство, что впервые прорвалось сквозь Голос над станцией «Кассит-7», — настойчиво требовало сохранить ей жизнь, будто уже тогда, в первую секунду узнавания её лица на записи разведки, часть его судьбы

необъяснимым образом переплелась с её собственной.

Сражение закончилось спустя двадцать минут отступлением обеих сторон, не принесшим решительной победы никому, — лишь новые потери, новые имена в списках погибших, новую, ещё более глубокую трещину в и без того хрупком перемирии.

А высоко над полем боя, невидимый обеим сторонам, тонкий, едва уловимый резонанс — тот самый, что рождался в кристаллах рептилоидских храмов и коридорах дворцов Фаэтона одинаково, — фиксировал каждое движение, каждое решение, каждую крупицу зарождающегося сомнения в головах тех немногих, кто начинал прозревать истинную природу войны, готовя для них всех участь, о которой они пока не смели даже помыслить.

ГЛАВА 6. Западные шахты

Приказ об усилении охраны западных шахт пришёл на рудничный гарнизон глубокой ночью, и командующий обороной, ветеран по имени Дорен, отнёсся к нему с той же смесью раздражения и недоумения, с какой встречают любой внезапный

каприз столицы, оторванной от повседневных забот окраины.

— Усилить охрану чего? — проворчал он, читая депешу при тусклом свете шахтового фонаря. — Здесь просто добывают руду, а не хранят королевскую казну.

Он не знал — да и не мог знать, поскольку эта тайна передавалась лишь от короля к королю на протяжении многих поколений, — что глубоко под его собственными сапогами, в выработанных ещё столетие назад штольнях, скрыт Арсенал: подземный комплекс хранилищ, где покоился накопленный за века потенциал полного уничтожения, о существовании которого не подозревало подавляющее большинство даже высшего командования Фаэтона.