Серик Тажиев – Последние дни Марса! (страница 5)

— Мы не станем отвечать военной силой, — произнесла она наконец, и голос её, к собственному удивлению, прозвучал твёрдо, без единой дрожи, которую она чувствовала внутри. — Но мы направим официальный протест через Совет Миров и удвоим оборону всех пограничных станций без исключения. Если это была проверка, пусть они получат ответ: мы не нападаем первыми. Но мы больше не безоружны.

Ферис явно был недоволен таким решением, но протокол не позволял ему открыто оспаривать волю коронованной королевы в присутствии всего совета. Кель-Дор, напротив, коротко кивнул — не в знак полного одобрения, а в знак признания того, что решение было, по крайней мере, разумным в невозможной ситуации.

После того как совет разошёлся, Орвен задержался в опустевшем зале вместе с королевой, и в наступившей тишине было слышно лишь тихое гудение систем жизнеобеспечения дворца — тот самый звук, который Иллара с детства ассоциировала с домом, но который теперь, после сегодняшних новостей, казался ей неуловимо похожим на тот самый резонанс, что звучал в головах рептилоидских командиров.

— Ты боишься, что я приняла неверное решение, — сказала она, не оборачиваясь.

— Я боюсь, что верного решения не существует, дитя моё, — тихо ответил Орвен. — Это худшая часть твоей новой короны: иногда единственный выбор, который у тебя остаётся, — это выбор между разными видами катастрофы, и твоя задача лишь в том, чтобы выбрать ту катастрофу, после которой останется больше живых, чтобы её оплакать.

Далеко от дворцовой роскоши, на самой границе, где нейтральная зона встречалась с территориями рептилоидов, разворачивалась картина, которую не видел ни один из советников, ни один из полководцев, — потому что она происходила не в залах, а в открытом космосе, среди звёзд, равнодушных к судьбе обеих цивилизаций.

Патрульный крейсер «Отвага», один из тех, что Иллара приказала направить на усиление границы в первые же часы после своего решения, медленно скользил вдоль демаркационной линии, и его капитан, молодая офицер по имени Сави, поднявшаяся из простых пилотов флота благодаря собственному упорству, а не знатному происхождению, впервые за свою карьеру ощущала не рутинную бдительность, а настоящий, липкий страх.

Корабль казался маленьким на фоне бескрайней черноты, усыпанной звёздами, и совсем крошечным на фоне далёкого, едва различимого силуэта Фаэтона позади — планеты, которую с этого расстояния можно было принять за ещё одну звезду, если бы не характерное, чуть голубоватое свечение атмосферных куполов, защищавших города от космического холода.

— Капитан, — раздался голос оператора сенсоров, напряжённый до предела, — множественные метки на самой границе сенсорного радиуса. Не движутся. Просто... стоят там.

Сави подошла к экрану и вгляделась в мерцающие точки, выстроившиеся вдоль всей видимой границы нейтральной зоны, — не звено, не патруль, а нечто куда более масштабное, застывшее в неподвижности, словно наблюдающее.

— Это флот, — прошептала она. — Это весь их приграничный флот, выстроенный вдоль границы одновременно.

— Приказы, капитан?

Сави долго смотрела на экран, чувствуя, как страх — не за собственную жизнь, а за судьбу всего, что осталось позади, за Фаэтон, за миллионы огней городов, за молодую королеву, только вчера принявшую корону, — сжимает грудь ледяной хваткой.

— Передать в штаб немедленно, — произнесла она наконец, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Открытым текстом, без шифра, чтобы они точно знали: мы видим их. И молитесь, чтобы это было ещё одной проверкой реакции, а не подготовкой к тому, что мы все боимся назвать вслух.

Где-то там, среди этих застывших огней вражеского флота, невидимый с борта «Отваги», в тесной каюте флагманского крейсера сидел Наасса, всё ещё не оправившийся от допроса, и смотрел на ту же самую черноту с противоположной стороны границы, зная то, чего не знала капитан Сави: что императорский приказ о демонстрации силы был отдан не в ответ на её усиленную оборону, а задолго до неё — будто ктото, стоящий выше самого императора, уже знал наперёд, каким будет решение Иллары, прежде чем она сама успела его принять.

И эта мысль, невозможная, пугающая своей логикой, впервые заставила его всерьёз задуматься: а что, если Голос, прозвучавший в его голове над станцией «Кассит-7», был не единичным сбоем, не случайной трещиной в его сознании, а лишь первым разом, когда он оказался достаточно внимателен, чтобы заметить то, что управляло всеми ими — включая самого императора — с самого начала этой войны?

ГЛАВА 3. Аудиенция

Двенадцать часов истекли с той механической точностью, которую Наасса научился ненавидеть за одну бессонную ночь, и теперь он снова стоял в

тронном зале Ссаир-Ксата — на этот раз без доклада о победе, без трофеев разведки, лишь с той тяжестью в груди, которая не отпускала его с момента, как он впервые усомнился в собственном рассудке.

Тронный зал сегодня был почти пуст — Ссаир-Ксат приказал удалить всех советников, оставив лишь личную стражу у дверей, и это одиночество пугало Наассу сильнее, чем любое публичное разбирательство. Император, судящий втайне, судит не по протоколу, а по чему-то более личному — и куда менее предсказуемому.

— Расскажи мне, полководец, — произнёс Ссаир-Ксат, не поднимаясь с трона, глядя на Наассу сверху вниз с тем же холодным вниманием, с каким инквизитор Дрейх изучал его накануне, — что именно ты почувствовал над станцией «Кассит-7».

Наасса напрягся. В этом вопросе не было ничего от формального протокола обвинения в невыполнении приказа — император спрашивал о самом Голосе напрямую, будто уже знал ответ и лишь проверял, солжёт ли Наасса снова.

— Мой император, я...

— Не лги мне дважды, Наасса. — Голос императора не повысился, но что-то в самой его

интонации заставило резонирующие кристаллы стен зазвучать тише, будто сам камень испугался повышенного внимания своего повелителя. — Инквизитор Дрейх поверил твоей истории про усталость. Я — нет. Я знаю тебя двадцать лет. Ты никогда не был склонен к слабости разума, даже после самых долгих боевых вылетов твоей карьеры. Так что скажи мне правду, и, клянусь тебе честью престола, что бы ты ни сказал, это останется между нами двумя.

Наасса долго молчал, взвешивая на невидимых весах собственную жизнь против правды, которую боялся произнести вслух даже наедине с собой.

— Я услышал приказ, мой император, — произнёс он наконец, чувствуя, как сами эти слова будто царапают горло изнутри. — Не через передатчик. Внутри. Там, где обычно звучит резонанс кристаллов, которому мы поклоняемся с рождения. Но этот голос... не был похож на обычный резонанс. Он был чужим. Отдельным от меня, как если бы кто-то говорил через меня, а не со мной.

Он ожидал гнева. Ожидал обвинения в ереси, в безумии, в трусости. Вместо этого Ссаир-Ксат медленно поднялся с трона, и на его древнем, обычно непроницаемом лице отразилось нечто

такое, чего Наасса не видел прежде ни разу за все годы службы, — узнавание.

— Сколько тебе было лет, когда ты впервые ощутил резонанс кристаллов как направляющую волю? — тихо спросил император, спускаясь по ступеням трона.

— Двенадцать, мой император. Как и всем в нашем роду.

— Мне было девять. — Ссаир-Ксат остановился в шаге от Наассы, и его голос впервые за весь разговор дрогнул чем-то похожим на усталость, копившуюся, возможно, не годы, а века. — И знаешь, что я тебе скажу, полководец, чего не говорил ни одной живой душе за всё время своего правления? Двадцать лет назад, в ночь перед тем как я отдал первый приказ о полномасштабной эскалации против людей, я тоже услышал этот голос как отдельный от себя. Один-единственный раз. А потом... потом он снова стал звучать как моя собственная воля, слитая с ним настолько неразличимо, что я перестал задавать вопросы.

Наасса почувствовал, как холод пробегает по всему телу — не от страха разоблачения, а от куда более глубокого, экзистенциального ужаса: если сам император, верховный правитель целой цивилизации, тоже когда-то ощутил ту же

трещину, что и он сам сегодня, — то насколько глубоко простирается это влияние, и сколько поколений рептилоидских правителей до Ссаир-Ксата пережили тот же самый момент прозрения, прежде чем снова поддаться слиянию с чужой волей?

— Вы верите, что нами кто-то управляет, мой император? — прошептал Наасса, впервые в жизни задавая своему повелителю вопрос, который граничил с прямой изменой.

Ссаир-Ксат долго молчал, глядя куда-то мимо Наассы, в пустоту тронного зала, будто видел там нечто, недоступное больше никому.

— Я верю, — произнёс он наконец, — что задавать этот вопрос вслух смертельно опасно, полководец. Не потому, что я накажу тебя за него. А потому что в ту самую секунду, когда я задумываюсь об этом слишком глубоко, голос в моей голове становится тише, спокойнее, увереннее — будто убаюкивает меня обратно в сон, из которого я на мгновение вынырнул. И я не знаю, сколько раз за свою жизнь я уже засыпал обратно, даже не заметив пробуждения.

Он отвернулся, возвращаясь к трону, и его следующие слова прозвучали уже иначе — снова властно, снова с той ледяной уверенностью правителя, которую Наасса знал двадцать лет.

— Об этом разговоре забудь, полководец. Возвращайся к командованию западным крылом. И если голос заговорит в тебе снова, приказывая то, с чем не согласится твоя собственная совесть, — запомни это чувство. Запомни его во всех деталях. Возможно, однажды это единственное, что позволит хотя бы одному из нас различить, где заканчивается собственная воля и начинается чужая.