Серик Тажиев – Последние дни Марса! (страница 4)

А затем, во сне, свет померк, и пирамида треснула — точно так же, как треснула наяву тысячелетия назад, — и из трещины, вместо света, выползла

тьма иной формы: огромные силуэты с головами ящеров и телами, страшно похожими на человеческие, кровожадные и терпеливые одновременно, ждавшие этого момента с той же неспешностью, с какой камень ждёт эрозии.

Азар-Тин проснулся с именем на устах, которого никогда прежде не произносил ни в одном ритуале, ни в одном пророчестве, — именем, которое, казалось, само вложилось в его сознание, как ключ, наконец подошедший к замку, который он безуспешно пытался открыть двадцать лет.

Он позвал молодого жреца Тедрена немедленно, среди ночи, и, когда тот явился, всё ещё сонный и встревоженный, Азар-Тин произнёс лишь одну фразу, от которой сам похолодел, услышав собственный голос:

— Тедрен. Разбуди архивариусов. Мне нужны все записи о драконийцах — всё, что сохранилось со времён, когда Пирамида ещё была целой.

— Драконийцы, учитель? Я никогда не слышал этого слова.

— Я тоже не слышал его до сегодняшней ночи, — тихо ответил Азар-Тин, глядя в окно, туда, где вдалеке, едва различимая в темноте, вырисовывалась исполинская тень Великой

Пирамиды с её незаживающей, оплавленной раной. — Но что-то подсказывает мне, что очень скоро мы услышим его гораздо чаще, чем захотим.

ГЛАВА 2. Допрос под кристаллами

Крейсер «Клинок Бездны» встретил возвращающееся звено Наассы гулкой, неестественной тишиной стыковочного отсека — той тишиной, что возникает, когда весь экипаж уже знает о случившемся и предпочитает молчать, лишь бы не оказаться замеченным рядом с полководцем, чьё решение сегодня могло стоить ему карьеры, а то и жизни.

Наасса шёл по коридорам корабля, чувствуя, как гул резонирующих кристаллов в стенах — тот самый гул, что сопровождал его с самого детства, гул, который он с рождения принимал за эхо голоса богов, — теперь отзывается в его собственной груди совершенно иначе: не умиротворяюще, а угрожающе, будто сама архитектура рептилоидских кораблей была продолжением того же Голоса, что заговорил в его голове над станцией «Кассит-7».

Коридоры «Клинка Бездны» были узкими, вырезанными в форме, повторяющей

естественные пещеры, из которых, если верить древним преданиям, вышла его раса, — рептилоиды строили свои корабли так, чтобы напоминать утробу, нору, безопасное подземное убежище, даже находясь в открытом космосе. Наасса прежде находил это устройство успокаивающим. Сегодня теснота коридоров ощущалась ловушкой.

— Полководец Наасса, — раздался голос за спиной, слишком ровный, слишком вежливый для простого приветствия. — Инквизитор Дрейх ожидает вас в зале допросов.

Инквизиторы Ордена Кристальной Веры редко появлялись на военных кораблях без веской причины, и появление Дрейха здесь, спустя всего два часа после инцидента на границе, само по себе было достаточно красноречивым сигналом того, насколько серьёзно восприняло командование его самовольное решение.

Зал допросов располагался в самом сердце корабля, там, где резонанс кристаллов в стенах был сильнее всего, — Наасса подозревал, что расположение было выбрано намеренно: любая ложь, любое отклонение от истины должно было отзываться диссонансом в самом теле допрашиваемого, усиленным этим неестественно плотным гулом.

Инквизитор Дрейх, старый рептилоид с чешуёй, побелевшей от возраста почти до молочного оттенка, сидел за простым каменным столом, и его немигающие вертикальные зрачки следили за каждым движением Наассы с той же холодной точностью, с какой хищник следит за добычей, ещё не решив, стоит ли она усилий погони.

— Расскажи мне, полководец, — произнёс Дрейх тихим, вкрадчивым голосом, — почему ты прервал исполнение прямого приказа штаба над станцией «Кассит-7».

Наасса опустился на предложенное сиденье, чувствуя, как гул кристаллов в стенах усиливается, будто сама комната ждала его ответа с не меньшим нетерпением, чем инквизитор.

— Цель провокации заключалась в том, чтобы спровоцировать ответный огонь противника, задокументировав нарушение перемирия с их стороны, — начал он, тщательно подбирая слова. — Станция не открыла ответного огня. Продолжение атаки в этих условиях превращало документированную провокацию в недокументированную агрессию с нашей стороны — стратегическую ошибку, а не военную необходимость.

Это было правдой. Но не всей правдой, и Наасса чувствовал, как гул кристаллов, кажется, слегка меняет тон при этой недосказанности, — или это было лишь плодом его собственного, натянутого до предела воображения?

Дрейх долго молчал, изучая его взглядом, лишённым какой-либо эмоции.

— Перехваченная запись твоих собственных слов, полководец, содержит фразу иного содержания. — Он положил на стол небольшое устройство и включил воспроизведение. Собственный голос Наассы, искажённый статикой передатчика, произнёс: «Помехи в шлемофоне» — и тут же следом, тише, почти неслышно, произнесённое уже без нажатия передатчика, как будто он думал, что говорит сам с собой: «Голос звучал не как мой

собственный».

Наасса почувствовал, как внутри всё холодеет — он не помнил, что произнёс эти слова вслух. Он думал, что просто подумал их.

— Объясни мне значение этой фразы, — потребовал Дрейх, и впервые за весь допрос в его голосе прорезалось нечто похожее на настоящий, личный интерес, не имеющий отношения к протоколу.

Наасса понимал: любой ответ, содержащий правду о Голосе, прозвучавшем внутри его собственного сознания как чужой приказ, будет истолкован Орденом Кристальной Веры одним из двух способов — либо как богохульство, отрицание священной природы внутреннего резонанса, которым испокон веков живёт вся его раса, либо, что было ещё страшнее, как признак душевной болезни, дающей повод к немедленному отстранению от командования и заключению в лечебный блок, откуда, по слухам, ходившим среди младших офицеров, не возвращался почти никто.

— Усталость, — солгал он, чувствуя, как гул кристаллов в стенах будто спотыкается на долю секунды, отзываясь на ложь диссонансом, который, как он молился всем богам своей расы, был заметен только ему самому. — Три полных боевых вылета за сутки без отдыха. Разум иногда рождает странные фразы в состоянии крайнего истощения.

Дрейх долго смотрел на него, и эта пауза растянулась для Наассы на целую вечность, полную того особого, животного страха, который не имеет отношения к боязни смерти в бою, — страха быть увиденным насквозь, разоблачённым в момент наибольшей уязвимости.

— Хорошо, — произнёс наконец инквизитор, и чтото в его тоне подсказывало Наассе, что старик поверил ему не до конца, но решил — по причинам, известным лишь ему самому, — не углубляться дальше сегодня. — Отдохни, полководец. Император выразил желание лично обсудить с тобой инцидент на границе через двенадцать часов. Постарайся к тому моменту звучать более убедительно.

Когда Наасса покинул зал допросов, ноги едва держали его — не от физической усталости, а от того парализующего облегчения, что накрывает существо, только что избежавшее пропасти, но так и не узнавшее, насколько близко оно к ней подошло.

Тем же вечером, во дворце Фаэтона, зал военного совета бурлил спором, который начался с обсуждения инцидента на границе, а закончился чем-то куда более опасным — открытым расколом между теми, кто требовал немедленного возмездия, и теми, кто настаивал на сдержанности.

— Сорок три года перемирия, и вот их первый прямой удар по нашей границе! — гремел молодой военачальник Ферис, недавно назначенный командующим южным флотом

взамен погибшего предшественника. — Если мы промолчим сейчас, мы покажем им, что перемирие можно нарушать безнаказанно!

— А если мы ответим ударом, — парировал Кель-Дор, единственный в зале, кто провёл три года в плену у рептилоидов и знал их изнутри лучше любого штабного стратега, — мы дадим им ровно тот повод к полномасштабной войне, которого они, судя по всему, добивались этой провокацией. Задумайтесь: зачем атаковать станцию и уничтожить только антенну связи? Зачем не нанести реального урона? Это не была попытка навредить нам. Это была проверка нашей реакции.

Иллара сидела во главе стола, слушая этот спор, и чувствовала, как корона — та самая, что она носила первый день своего правления, — давит на виски с той тяжестью, которую невозможно снять даже физически убрав металл с головы.

— Проверка реакции для чего, Кель-Дор? — тихо спросила она.

Он повернулся к ней, и в его взгляде читалась тревога человека, слишком хорошо знающего врага, чтобы позволить себе оптимизм.

— Для будущей войны, ваше величество. Они выясняют, какое сопротивление встретят, прежде

чем решатся на нечто большее. И если моя догадка верна, ответ, который они получат сегодня вечером от этого самого совета, определит, произойдёт ли эта большая война через год... или через неделю.

По залу пробежал ропот. Ферис ударил кулаком по столу, требуя немедленной мобилизации приграничных флотов. Генерал Тесса, куда более сдержанная, предлагала усилить разведку, не давая формального повода к эскалации. Спор нарастал, голоса накладывались друг на друга, и Иллара, глядя на голографическую карту границы, парящую над столом совета, вдруг с пугающей ясностью осознала: что бы она ни решила сейчас, она решает не просто судьбу пограничного инцидента. Она, возможно, решает, будет ли следующее поколение её народа вообще существовать, чтобы упрекнуть её в этом решении.