Серик Тажиев – Последние дни Марса! (страница 3)
— Они предупреждают нас, — прошептал Дарн, чувствуя, как по спине пробегает ледяная
испарина. — Или проверяют, как быстро мы теряем голову.
Наасса вёл это звено сам — не потому что провокация была настолько важна, чтобы требовать личного участия полководца его ранга, а потому что приказ, отданный ему этим утром, показался слишком странным даже для военного времени, и он хотел увидеть исполнение собственными глазами.
— Цель уничтожена, — доложил напарник по правому борту, довольный собой после точного попадания по антенне. — Станция ослеплена.
— Заходим на второй виток, — приказал Наасса, хотя внутри него, где-то на границе сознания и того, что он всегда называл интуицией, начинало нарастать неприятное, вязкое ощущение неправильности происходящего.
Приказ гласил: обозначить присутствие,
спровоцировать ответный огонь,
задокументировать нарушение перемирия со
стороны людей. Формулировка была безупречно логичной, знакомой — именно так обычно готовились пограничные инциденты, дающие повод для эскалации, которую потом можно было представить Совету Миров как вынужденный
ответ, а не агрессию. Наасса участвовал в дюжине подобных операций за свою карьеру. Но в этот раз что-то было не так, и он не мог понять, что именно, пока не заметил: станция не открывала ответного огня. Совсем.
— Они не стреляют, — произнёс он вслух.
— Тем лучше, командир, задача выполнена без потерь с нашей стороны.
— Нет. — Наасса заложил вираж, выходя из атакующего построения, и почувствовал, как в кабине истребителя воцаряется странная, режущая тишина — не звуковая, а внутренняя, будто что-то в самой структуре его мыслей на мгновение замерло, ожидая. — Задача была спровоцировать ответный огонь. Если они не стреляют, задача не выполнена. Прервать операцию.
И в этот самый момент — впервые за тридцать один год его жизни — он услышал Голос.
Не снаружи. Не по радиоканалу, не через шлемофон, не через какое-либо устройство, которое можно было бы отследить, заглушить, объяснить техническим сбоем. Голос прозвучал внутри его собственной черепной коробки, ровный, лишённый эмоций, но абсолютно недвусмысленный: «Задача не отменяется.
Нанести повторный удар. Уничтожить жилой
сектор станции».
Наасса вздрогнул так сильно, что истребитель дёрнулся в сторону, едва не задев крыло напарника.
— Командир? — встревоженно спросил тот по каналу.
— Ничего, — выдавил Наасса, чувствуя, как чешуя на затылке встаёт дыбом от первобытного, необъяснимого ужаса. — Помехи в шлемофоне.
Но помех не было. Он знал это так же ясно, как знал собственное имя. Голос не пришёл извне — он родился где-то внутри, в той части сознания, которую рептилоидские жрецы называли «покоем кристалла», местом, где, по вере всей его расы, обитал отзвук богов. Всю жизнь Наасса, как и любой рептилоид, воспринимал этот внутренний резонанс как естественную часть себя — направление, интуицию, иногда прямой приказ свыше в минуты важнейших решений. Никто и никогда не задавался вопросом, откуда берётся этот голос и почему он звучит настолько отчётливо именно в моменты, определяющие судьбу войны.
Никто, кроме, возможно, этой самой минуты — потому что впервые в жизни Наасса ясно ощутил:
голос прозвучал не как его собственная мысль, обёрнутая в божественную интонацию. Он прозвучал как чужой приказ, вложенный извне, минуя его волю целиком.
— Отставить второй заход, — произнёс он вслух, борясь с иррациональным, почти паническим желанием подчиниться Голосу немедленно, без вопросов, как подчинялся всю жизнь. — Возвращаемся на базу. Немедленно.
— Но приказ штаба...
— Я отдаю приказ, а не штаб, — резко оборвал Наасса, и в его собственном голосе прозвучало нечто, испугавшее его самого: не гнев командира, а страх существа, впервые усомнившегося в собственной голове.
За миллионы километров от границы, во дворце Фаэтона, в это самое утро происходила церемония, которую Иллара репетировала в кошмарах последние две недели с тех пор, как погиб её отец.
Коронационный зал был полон — весь высший совет, все командующие флотами, послы нейтральных секторов, даже делегация рептилоидов, присланная в знак формального
соблюдения перемирия, стояла в дальнем углу зала, наблюдая церемонию с той холодной, отстранённой вежливостью, которая всегда сопровождала контакты двух рас, слишком разных, чтобы доверять друг другу, и слишком связанных торговлей и договорами, чтобы позволить себе открытую вражду.
Иллара стояла на возвышении, чувствуя, как тяжёлая церемониальная мантия давит на плечи сильнее любого физического груза, и слушала, как Верховный жрец Фаэтона — не Азар-Тин, тот служил на Марсе, а его коллега и давний соперник, жрец Кассир — произносит древние слова коронационного обряда, которые она слышала с детства на церемониях предков, но которые теперь были обращены к ней самой.
— Носи корону так, как носил её твой отец, — торжественно произнёс Кассир, — с памятью о тех, кто был до тебя, и с ответственностью за тех, кто придёт после.
Иллара склонила голову, принимая венец — тонкий обруч из фаэтонского светлого металла, инкрустированный кристаллами, добытыми в тех же шахтах, что и обсидиан рептилоидских дворцов, — и в тот момент, когда металл коснулся её висков, она поймала взгляд рептилоидного посла в дальнем конце зала.
Это был не Наасса — тот в это же самое время висел где-то на границе, ещё не подозревая, что через несколько часов его собственный мир перевернётся с ног на голову. Посол носил имя Т’Каррас, и его взгляд, устремлённый на молодую королеву, не выражал ни враждебности, ни уважения — лишь холодную, вычисляющую оценку, с которой рассматривают не человека, а фигуру на игровой доске.
После церемонии, в личных покоях, куда допускались лишь ближайшие советники, Иллара наконец позволила себе снять корону и тяжело опуститься в кресло, чувствуя, как дрожат руки от многочасового напряжения.
— Ты справилась безупречно, — тихо сказал Орвен, стоявший у окна, как всегда появившийся будто из ниоткуда в тот момент, когда протокол переставал требовать его присутствия среди толпы.
— Я едва не упала в обморок посреди речи, Орвен. Это не «безупречно».
— Никто этого не заметил, кроме тебя самой. — Старик подошёл ближе, и в его светлых глазах читалось что-то похожее на тревогу, которую он до сих пор скрывал во время церемонии. — Но есть новость, которая не может ждать до утра, ваше величество.
— Ты никогда не называешь меня «ваше величество», если новость хорошая, Орвен.
— Тогда ты уже готова услышать её. — Он на мгновение замолчал, подбирая слова с той тщательностью, с которой опытный целитель готовит пациента к дурному диагнозу. — Час назад пограничная станция «Кассит-7» подверглась атаке трёх рептилоидных истребителей. Станция уничтожена не была — атакующие ограничились уничтожением антенны связи, что само по себе странно. Но само нападение — прямое нарушение перемирия, которое держится уже сорок три года.
Иллара почувствовала, как ледяная тяжесть, только что снятая вместе с короной, возвращается на плечи с удвоенной силой.
— Кто отдал приказ на нашей границе?
— Пока неизвестно. Но известно другое, ваше величество, и именно это тревожит меня сильнее самого нападения. — Орвен подошёл ещё ближе, понижая голос почти до шёпота, будто боялся, что его услышат даже сквозь толстые стены личных покоев. — Разведка перехватила фрагмент внутренних переговоров рептилоидного командования сразу после инцидента. Командир, руководивший атакой, самовольно прервал операцию посреди исполнения приказа — что для
рептилоидской военной культуры почти немыслимо, они не подвергают сомнению приказы командования. А в перехваченном фрагменте он произнёс фразу, которая крайне озадачила наших аналитиков: «Голос звучал не
как мой собственный».
Иллара медленно подняла взгляд на своего советника.
— Что это значит?
— Я не знаю наверняка, ваше величество. — Орвен отвернулся к окну, и впервые за все годы их знакомства Иллара увидела в его сгорбленных плечах нечто похожее на настоящую, глубокую тревогу существа, которое видело слишком много веков истории, чтобы легко пугаться, но которое, возможно, наконец столкнулось с чем-то, чего не понимало даже оно само. — Но Высшие миры, которых я представляю здесь, всегда учили нас одному фундаментальному правилу мироздания: за каждой войной, которая кажется войной двух сторон, иногда стоит третья сторона, невидимая обеим. И если то, что происходит внутри голов рептилоидских командиров, — не метафора, не фигура речи, а буквальная правда... тогда, боюсь, эта война никогда не была войной между людьми и рептилоидами. Она была войной, которую вели через нас обоих те, кого мы пока не видим вовсе.
На Марсе, в тот же самый час, Верховный жрец Азар-Тин проснулся в холодном поту посреди ночи, впервые за двадцать лет служения не понимая собственного видения.
Ему снилась не привычная картина расколотого неба — то пророчество он видел десятки раз и знал наизусть каждую деталь. Этой ночью ему явилось нечто иное: исполинская пирамида, вздымающаяся из зелёных, поросших лесом холмов на высоту, недоступную взгляду, — та самая Великая Пирамида, что стояла в дне пути от Храма Восхождения, оплавленная и разрушенная с одной стороны ещё с незапамятных времён, задолго до рождения любого ныне живущего жреца. В его сне пирамида была целой, сияющей, и через её вершину, как через открытые врата, спускались фигуры света — те, кого древние предания называли посланцами Плеяд и Сириуса, воплощающимися в материю через этот портал душ. А затем, на одно короткое, страшное мгновение, зелень вокруг пирамиды подёрнулась незнакомой, чужой рыжиной, будто сама земля готовилась когда-нибудь в будущем сменить цвет.