Сергей Зыков – Ветры русских просторов (страница 6)

Место поселения казакам понравилось тем, что берег Воронежа был высоким, а на другой стороне стоял огромный Усманский бор, где они поставили башни и сделали засеки от степняков. От городка Воронежа до Рамони было 40 вёрст, которые конный казак рысью покрывал менее, чем за полдня. Здесь жила и сотня засечных сторожей со своим головой, некоторые из них – с семьями. Рядом с Рамонью расположилось сельцо Айдарово с переселенцами с Северского Донца и Айдара, а с другой стороны – Берёзово.

Хозяйство сотника Зыка сына Игнатьева было большим по тем временам. На него работало несколько ногайцев и татар, которые пасли немалый табун коней и несколько отар овец. Три старших сына тоже служили в засечных станицах по границе Дикого поля, охраняя рубежи Московии, свои городки и слободы и деревни от кочевых орд и разбойных людей. Среди казаков многие не принимали такую домовитость и не желали иметь скот или землю для обработки. Но внутри казачества уже начались процессы разделения на домовитых и голутву, что в будущем приведёт к немалым проблемам.

Дядя Зык обладал громким зычным голосом, потому и имя было ему такое дано родителями. Отец его был из пленных стрельцов, когда-то захваченных татарами и бежавших от них на Дон. Звали его Игнат, а будущую мать Зыка он добыл в походе на Дербент, где нашёл себе красавицу – горянку, аварку Циву (Звезда – аварский), которая привезла с братьями на базар в Дербенте фрукты, кованые кувшины и кинжалы для обмена на муку, ткани, меха. В это время казаки и напали на город, братья в жестокой сече погибли, а её взял отец Зыка, думая сначала получить выкуп, но потом полюбив её всей душой, Она приняла его, как мужа, почувствовав его любовь, полюбив сама и поверив ему на всю жизнь. Через несколько лет в Воронеже Игнат окрестил Циву и она стала Марией. Отец звал её всегда «Машенька» и ей очень нравилось это имя. Она быстро научилась говорить на русском языке с небольшим мягким кавказским акцентом и рожала Игнату через год детей – пятерых сыновей и трёх дочерей. А он ходил в походы «за зипунами», охранял границы, дослужился до сотника и командовал пограничными станицами, сам постоянно патрулируя степь и обучая молодых казаков. Дядя Зык стал вторым в этой династии, и больше тридцати лет не знал покоя в казачьей жизни, побывав во многих местах и странах, потеряв трёх братьев и отца в боях и походах.

В этой станице с ним было два десятка казаков, троих они потеряли в стычке с татарами, перебив дюжину крымчаков и взяв двоих языков. Ещё несколько татар разбежались по степи, и собирать их не было никакого смысла. Убитых товарищей казаки похоронили на месте побоища, потому что они были бессемейные и дома их никто не ждал. Срубили простые деревянные кресты из ивняка и помолившись, поехали к месту, где их ждали Кирьян с Ерёмой. Крымчаков побросали в овраг, потому что хоронить их было не принято, да и времени на это не было.

Сейчас казаки, скинув кафтаны и зипуны, шли к ручью, оставив троих на близлежащих холмах в дозоре. Кирьян, Расстрига, Ерёма и Илюха пошли вдоль оврага вниз по ручью, чтобы напоить коней. Небольшой табун быстро шёл под холм, где ручей был шире и кони спокойно могли напиться воды.

В это время один из казаков, которого звали Ерошка, с бритой головой, небольшими усами, бородой и чуть раскосыми глазами, говорившими о его татарском или ногайском происхождении, подошёл с дядей Зыком к пленным и стал их расспрашивать, откуда и куда они ехали, где основная часть орды, какие планы у хана. Поначалу пленники только рычали и ругались на своём языке с примесью нескольких русских слов, но после нескольких ударов нагайкой, один закричал и стал лопотать что-то быстро-быстро, Второй пнул его связанными ногами и плюнул в лицо. Стало понятно, что побитый крымчак проговорился.

– Ладно, Ерошка, пусть посидят без воды и еды, можа ещё чего вспомнят. Только раздели их, а не то этот того загрызёт, вишь, как сверкает глазами, – сказал дядя Зык.

– Карашо, дядя Зык, потатуя там посажу, а ерохвоста – там, – ответил казак, улыбаясь и потащил одного языка ближе к стану, где уже варился шулюм из недожаренного зайца, убитого парубками. Станичники успели убить двух дудаков и несколько рябчиков, возвращаясь из погони, поэтому шулюм был наваристый, сдобренный луком и пшеном. Через час-другой вернулись с водопоя Кирьян с Ерёмой и Расстрига с Ильёй. Все дружно сели вечерять, рассказывая байки и уплетая шулюм с мясом прямо из котла. После шулюма отведали дудаков, зажаренных парубками, да и свою дичь приготовили, чтобы было чем утром перекусить. После ужина дядя Зык отправил на смену караулу других казаков и позвал ребят. Он стал выпытывать у них, откуда они, да кто есть из родни. Они рассказали всё, как есть, перебивая друг друга и припоминая какие-то подробности. Дядя Зык внимательно слушал, заправив табаком и травами люльку, зажёг её с помощью огнива и запустил первый дымный выдох. Когда парни замолчали, удивлённо глядя на старого казака, потому что никогда не видали, как курят, он сказал:

– А шо, в казаки годитесь! Ты Кирюха – в вои хорош, а ты Ерёма – в писаря, с ними у нас беда бывает, нехватка. А можа в пластуны пойдёшь, как вырастешь. А верхом можете?

– Конечно, дядя Зык! Мы ж сызмальства с конями умеем управиться. И запрячь, и накормить, и обмыть. Я всю сбрую могу сам делать, – Кирьян хотел показать, что он готовый казак.

– А я хоть при попе жил, так у него тоже две лошадки было, завсегда помогал седлать, запрягать и сам ездил по его поручению, – добавил Ерёма, оглядываясь на Кирьяна.

– Ну ладно, сынки, давайте отдыхать до утра, а там поедем в сторону Воронежу до нашего городка. Коней с утра вам дадим, сами управляться будете, – дядя Зык отправил хлопцев от себя, ещё попыхтел трубкой несколько минут, громко зевнул и тут же захрапел на конской попоне, расстеленной под большой ивой.

Парни пошли ближе к костру, где сидели прибывшие из караула казаки, а рядом разлеглись остальные станичники. Некоторые тоже попыхивали люльками, блаженно вдыхая крепкий самосад, сдобренный донником и другими травами. Они тихо переговаривались и смеялись над шутками одного казака, которого звали Гиреем, как ханов в Крыму.

– Была б корова да курочка – сготовит и дурочка, – сказал Гирей, сгрызая крупными зубами мясо с гузки дудака. – Большому куску рот радуется.

Чуть дальше сидел один из татарских языков, судорожно сглатывая слюну от запахов еды и облизывая пересохшие губы. В нескольких шагах от него сидел второй татарин с прикрытыми глазами. Кирьян пошёл по нужде и проходя мимо татарина вдруг почувствовал на себе его злобный взгляд. Кирьян не трухнул, но с опаской прошёл мимо, глядя прямо в глаза пленника. Тот проводил его жёстким и любопытным взглядом, крикнув негромко вслед:

– Урус – шайтан!

«Смотришь, басурман, попался вот, отсекут тебе башку казаки», – подумал Кирьян. Вернувшись к костру, он ещё долго слушал казачьи байки, старясь не заснуть, но полный забот и впечатлений день требовал отдыха и Кирюха уснул крепким сном, в котором ему привиделись отец с матерью, машущие руками, и как будто прощавшиеся с ним. Утренний холод и туман разбудили парня раньше всех казаков и он, собрав несколько сухих веток, развёл костёр. Ерёма спал рядом, а после того, как Кирьян его пошевелил и сказал: «Вставай, а то солнце уж в зад упёрлось», присоединился к нему, а потом пошёл собрать дровишек по оврагу. Казаки просыпались по одному и начинали потягиваться и разговаривать. Один казак спал между пленными и теперь проверял, всё ли нормально с верёвками, которыми их связали. В это время подъехали караульные казаки и, спешившись, присели у костра.

– Ох, зябко под утро, не шубу же одевать в станицу, – сказал один их прибывших по имени Никита, по прозвищу – Глык, потому что мог выпить стакан самогона в один глык.

– Да ничаго, терпимо, травень на дворе, да заканчивается, лето скоро, – говорил второй казак, по кличке Васька Рябой. Он весь был покрыт рубцами и коростами от кожного недуга. Третий молчаливый казак положил под голову кафтан и лежал, вытянувшись и глядя в белёсое предрассветное небо. Несколько станичников пошли к ручью умыться, а другие осматривали коней, подковы, сбрую. Встал и дядя Зык. Он подошёл к костру и дав Кирьяну мех с водой, сказал:

– Полей, умыться хочу.

Кирьян вытащил пробку из горловины и стал аккуратно поливать дяде Зыку на руки, шею, голову. Нашёлся и рушник, правда, не первой свежести. Дядя Зык обтёрся, надел кафтан, подвязался турецким кушаком, надел шапку и посмотрел вокруг.

– Ох, хорошо! – крикнул дядя Зык. – Ну что, станичники, закусим да в сторону дома пойдём, Наше дело сделано, там пусть атаманы решают, что далее шукать в степи.

– Любо, дядя Зык! – говорили казаки.

Ерёма уже согрел на огне воду, заправил её смородиновым листом и иван-чаем, а потом разогрел вчерашних дудаков и рябчиков, чтобы тёплые были. Казаки хвалили его, и Ерёме казалось, что он давно уже среди них, этих простых воинов, повидавших на своём веку и голод, и смерть, и увечья, и любовь, и тяжёлую работу. Он думал: «Вот стану писарем у атамана и буду посылать приказы всем станицам, а меня за то уважать будут». Он рассказывал казакам, как жил у попа, а те смеялись от души, подшучивая над эпизодами прошлой жизни Ерёмы.