Сергей Зыков – Ветры русских просторов (страница 5)

– Кто таков? – прогремел басом пожилой казак с седыми усами и бородой, – видал тут крымчаков?

– Да, видел! – У Кирюхи пересохло в горле. – Они на закат ускакали недавно. Тута стояли, говорили, да я по-ихнему не знаю, не понял о чём.

– А ты чего тут бродишь? Скотину, что ль потерял? – спросил другой казак, широкоплечий и весёлый, со шрамом на всё лицо и серьгой в левом ухе, – а не то тебя можем в Кафу отправить на рынок рабский.

– Да я братцы, в казаки хочу, вот иду на Дон, – произнёс Кирьян и услышал хохот казаков, который его обескуражил и даже обидел.

– Во сняголов какой! Дон отседова в неделю пути пешим, казачонок! – сказал седой, ухмыляясь. – А почто в казаки идёшь, родители есть?

– Нету родителей, отца опричник приказал засечь, он и помер, а мамка в беремени на поле померла, не разродилась, сёстры у родни, а я на Дон подался, – сказал Кирьян, и на него вдруг нахлынула такая тоска, хоть плач. Казаки замолчали, а молодой казак на красивом коне произнёс:

– Я вот тож мальцом пришёл на Дон с братьями. Дело правильное. У казаков свобода и братство, а на Руси рабство, да и в Литве, и у шляхты не лучше. Везде простого человека мнут и шпыняют сквернавцы…

– Мы сейчас за крымцами погоним, тут им негде спрятаться, а ты обожди здесь, поночуем потом и поглядим, чего с тобой делать, – сказал седой, – поехали, а то долго гнать будем, кони устали уже.

В это время вышел Ерёма и улыбаясь, громко сказал:

– Будьте здоровы, казаки!

– Ого, какой ишо казак, мал мала меньше! Ледаша детина! – смеясь, сказал широкоплечий. – У вас и сабли, верно, есть?

– Саблю в бою добудем! – весело ответил Ерёма, а Кирьян добавил:

– Мы сызмальства други, так вот идём на пару.

– Ладно, други, обождите, нам языка татарского взять надо, – сказал седой. Казаки заулюлюкали, засвистели и ринулись вслед за крымчаками. Кирьян стоял и не верил своему счастью. Он глянул на Ерёму и вдруг в каком-то порыве обнял его, да так крепко, что тот крякнул и прошептал:

– Кирюха, можа пустишь? Дыхнуть не могу…

«Вот и встретил казаков, обождём тут. Пока поохотимся можа», – подумал Кирюха, отпустив Ерёму, и махнув ему рукой, пошёл за копьём и луком, будучи в таком подъёме духа, что ему хотелось летать.

«Бог не без милости, казак не без счастья!»

Глава II

Парубки целый день охотились на дудаков и зайцев. Поймали трёх птиц и одного косого, освежевали их и обжарили на костре, чтобы мясо не протухло на жаре. Одного дудака съели, а остальных оставили казакам, которых ждали. Когда солнце приблизилось к закату, они услышали топот копыт и выглянули из своего убежища в овраге. Станица приближалась в облаке пыли. Казаков было меньше, чем в первый раз и за ними на привязи скакали несколько лошадей без всадников под сёдлами. Когда станичники приблизились, ребята увидели, что с ними едут двое татар со связанными за спиной руками. Казаки спешились и начали стаскивать татар с коней, а потом стали рассёдлывать лошадей, чтобы дать им отдохнуть и попастись на тучной весенней траве. Седой казак громко сказал:

– Илюшка и Расстрига, пойдёте на ручей поить табун, да вон парубков возьмите, пособят…

– Ясно, дядя Зык, сделаем, да наберём водицы во фляги всем, – ответил молодой казак, который утром говорил про казачью свободу. Он был годов двадцати, высокий, крепкий, с румяным лицом и уже окладистой тёмной бородой. Он лет десять тому назад бежал на Дон с двумя старшими братьями и сестрой, когда сгорел их дом и в огне погибли родители. Прозывали станичники молодого казака Ильёй или Илюшкою Силой, часто вспоминая сказки про Илью Муромца и приговаривая: «Станешь к тридцати трём годам таким же богатырём». Илья на это отвечал: «Буду, хлопцы, обязательно буду!». Он истово занимался, владея всеми видами холодного и огнестрельного оружия, а также мог врукопашную победить даже более сильного соперника. На кулачках или в борьбе на кушаках, Илья был самым лучшим в своём городке, да и в других.

Второй казак был попом-расстригой, бежавшим на Дон от преследования за то, что не хотел переходить в унию, когда на Украине католики стали активно применять политику униатства – объединения католической и православной церквей. Он сначала был в Сечи на Хортице, а потом ушёл на Дон с несколькими сечевыми казаками – черкасами, имевшими давних знакомцев среди донцов, а также зная, что там вера православная стоит и стоять будет. Когда черкасы приходили грабить приграничные земли, Расстирига выезжал к ним на встречу и разговаривал с гетманом и простыми казаками, надеясь отвадить их от этого дурного промысла. «Мало вам турок да крымцев, почто на Дон лезете? – спрашивал Расстрига черкасов, – казакам вместе нужно против поганых идти, а вы на христиан руку подымаете!» После того прошлогоднего набега некоторые днепровские казаки – черкасы остались на Верхнем Дону, а некоторые ушли в низовые городки и слободы.

Обосновавшись несколько лет назад на Верхнем Дону, недалеко от Воронежа, Расстрига с товарищами вступил в охранную станицу дяди Зыка, которая смотрела за передвижениями крымцев, ногайцев и других кочевников по Дикой степи. Позже они стали ходить дозорами по засечной черте, разгоняя разбойные ватаги, пугая разведчиков и головорезов из Крыма и присматривая за польскими отрядами на границе. Расстригу звали Никодимом, но казаки привыкли кликать его Расстригой, хотя церковные власти не ведали, куда он делся. Это был, в принципе, действующий православный священник, снявший рясу и выбравший казачью жизнь, считая её самой честной и угодной Богу. К Расстриге носили крестить детей, он венчал молодожёнов, ходил и ездил отпевать покойников.

Старый казак, которого прозывали дядя Зык, был потомственный донец из верховых. Он бывал в низовых городках, на Азове, в Турции, На Каспии, в Астрахани и Казани, знал язык ногайцев, адыгов, мордвы, татар, поляков. После того, как Грозный царь дал казакам грамоту на службу и жалование, он решил перестать участвовать в набегах и походах, потому что давно обзавёлся женой, у него было семеро детей и уже пошли внуки. После многих лет походной жизни, дядя Зык обосновался в Рамони – небольшом городке, построенном на месте старого поселения черниговских крестьян, называвшегося Родня, разорённого ордынцами Батыя и впоследствии не раз сожжённого татарами.

Историческая справка

“В одной из книг сторожевой службы русским людям, служившим на охране южных окраин Московского государства, в 1571 году предписывалось ездить от урочища на Дону Кривого Бора (где сейчас деревня Кривоборье) «налево от Воронежа [реки] до городища Ромня, до болота и до колодезя 6 верст». Во время этих разъездов люди видели только городище, то есть остатки какого-то древнего поселения, сохранившего своё название. Само это поселение могло возникнуть здесь, в междуречье Дона и Воронежа, в конце XI или в начале XII века в период переселения сюда славян с Черниговской земли. Из тех мест было принесено и название какого-то древнего черниговского поселения (на его месте сейчас находится город Ромны Сумской области).

Поселение Ромня в междуречье Дона и Воронежа было разрушено во время татаро-монгольского нашествия в XIII веке. Но после 1571 года, когда сюда приезжали люди для сторожевой службы, оно недолго оставалось пустым. Вскоре после основания Воронежа, в конце XVI века, здесь появляется деревня, заселённая служилыми людьми. Она стала называться по городищу – Рамонь. Не исключено, что новое название деревня получила от слова «Раменье», которое В.И. Даль трактует как «деревня, селенье под лесом».

А по данным «Дозорной книги» 1615 года, здесь уже значится село с церковью. В этом документе говорится: «Село Рамонь на реке на Воронеже за помещики, в селе церковь Николы Чюдотворца древена, клецки, пашни паханые церковные земли пять четвертей, да дикого поля пять четвертей, обоево, пашни и дикого поля десять четвертей в поле, а в дву потому ж; сена на реке на Дону, по обе стороны Дону, да по реке по Буровленке двадцать копей, а лес писан ко всему селу».

В 1670 году жители Рамони участвовали в ремонте крепостных сооружений города Воронежа – башен и стен. В 1697 году в Рамони сооружена верфь, на которой по указу Петра Первого строились корабли”.

Казаки обосновались здесь лет десять назад, частью уйдя из городков, разорённых крымскими татарами и турками. Другие пришли из днепровских низовых черкас, третьи были из беглых московских холопей и безземельных. Были и дворянские дети, чем-то или кем-то обиженные в Московии и захотевшие службы в украинных землях. Здесь все они стали наполовину городовыми казаками и засечными сторожами, а наполовину – станичниками, дозорами обходившими степи и леса, примыкающие к Великой засечной черте. Некоторые не хотели служить на царское жалование и уходили на Нижний Дон, Волгу, Яик, где ещё процветала вольница, не ограниченная царской службой. Но те, кто имел семьи, обустраивались в этом красивом месте и хозяйствовали в промежутках между войнами, набегами и службой. Бывали в городках, где одновременно правили казачий атаман и воевода, распри и смуты, доходящие до открытого противостояния. Так, в Воронеже не раз переводили стрельцов в казаки, а казаков – в стрельцы, беглых холопов казаки прятали в окрестных лесах, если за ними приезжали дворяне. Такое двоевластие продолжалось довольно долго.