Сергей Зыков – Ветры русских просторов II (страница 4)
С разных концов майдана послышались крики:
– Смерть предателю! Нехай в мешке по Дону поплавает.
– Башку снесть и весь сказ!
– Без приказу атаманского разгутарился, як баба! Убить его!
Никто не сказал за есаула доброе слово, потому что вина его была велика. Атаман дал провинившемуся последнее слово. Есаула вывели вперёд перед казаками и развязали руки. Он бросился в ноги Кругу, перекрестился и произнёс:
– Вина есть на мне, Язык мой – враг мой. Отрежьте его, браты, но живота не лишайте! Крест целую, шо пить не буду боле, токмо служить Кругу и войску! Запрастите за ради Христа, казаки!
– Воевал я с им на Каспии и в Крыму. Добрый вояка есаул, да вот пьёт не в меру, быват… Думаю, языка укоротить хватит ему наказанья али ногайкой поучить, – громко высказался Кирьян, – всё одно идём к Москве и про то знают турки от черкасов, шо у Димитрия в войске.
– Верно сотник гутарит! – поддержал Ведьмедя Осип Хромой, старый казак, не раз имевший атаманскую булаву. – Ивашка турчинам рассказал, что они и так знают через лазутчиков и тезиков. Языком молоть – не казачье дело, но кто из нас не напивался хмельного да не базарил лишнего? Што в Азов с московитами ушёл, то худо, но так ведь узнал, скока там войска, да припасов, да пушек и атаманам донёс. Хватит ему и нагайки, что супротив приказу соделал. А вояка он добрый, сызмальства его знаю. За него могу слово дать, шо пить не будет, а казаки посмотрят да ежели што, наставят на ум. А те, хто вперёд донёс про его, не будучи в Азове, тожа неправые! Нельзя казакам друг на друга ябеду нести, разобраться поначалу надоть.
– Нехай выпорют Ивашку, нету вины смертной на нём! – сказал атаман Тимофей Крюков из Монастырского городка. Круг молчал, казаки, словно задумались каждый о себе самом – не было ли у них таких же вин, как у есаула Муромского. Потом, один за одним, станичники стали гутарить, что можно сию вину простить.
Атаман Корела крикнул:
– Объявляю двадесять ударов Ивашке Муромскому за уход без наказу атаманского в Азов и пьянство с турчинами и московитами.
Есаул закричал:
– Браты! Спаси Бог за вашу милость! Отслужу, клянусь животом своим!
Его повели к козлам, где пороли провинившихся и всыпали двадцать «горячих», да так, что есаул долго не мог подняться, чтобы дойти до куреня. Его отвели домой, где он ещё неделю лежал на животе, изредка попивая воду и узвар и читая Богу благодарственные молитвы. Ивашка Муромский прослужит ещё десять лет, не будет пить, станет атаманом и поведёт казаков вместе с Кирьяном Ведьмедём освобождать Москву от поляков, литвы, немцев и черкасов в 1612 году под знамёнами князя Пожарского и купца Минина.
А Круг продолжался. Иван Корела, выкурив люльку, пока пороли Ивашку, встал на помост и крикнул:
– Дале казаки, слухайте! Убил Семён Морда Митяя Баклана по пьяному делу в дозоре. Гутарит, шо в айданы проиграл на бивуаке и разозлился, а то, што в дозоре бражничать не велено, забыл. Опился сиухи и прибил казака спящего.
– Зуб за зуб, атаман! Дело ясное! Тута и спорить не о чем! – выкрикнул Осип Хромой. Круг поддержал его свистом и одобрительным гулом.
– Хош бы на саблях побились да поранили друга дружку, то ничаго, а убить спящего – хуже татарина поступок, – произнёс сотник Илюха Дубовой из городка Ебок.
– Ладно, браты! По обычаю схороним убиенного казака вместе с убивцем! Ведите его на погост!
Семён Морда, стоящий на коленях перед атаманами со связанными за спиной руками, вдруг зарыдал, как дитё. Он не сказал ни слова, но видно было, что суровый приговор принял и готов понести это страшное наказание. Его подняли и повели за городок, где расположилось кладбище, там уже была выкопана могила для Митяя Баклана и домовина с его телом стояла на телеге рядом. Никто не услышал криков закапываемого живьём казака. Он проявил мужество и принял смерть за свой грех по казачьему закону, действующему уже сотни лет.
Круг ещё не закончился и казаки, дымя люльками, переминаясь с ноги на ногу и обсуждая вполголоса сегодняшние дела, не улыбались, понимая тёмную сторону сегодняшних решений и выводов. Кирьян ждал, когда начнут обсуждать бегство казака с поля боя. Один из атаманов поднял булаву и Круг начал затихать.
– Казаки! Ишо наказать треба Ваську Колючего, который при стычке с ногаями на Сал – реке, трухнул и сбёг с боя, оставив свой десяток супротив трёх десятков ногаев. Просидел в камышах до ночи, а потом приехал в Семикаракоры и объявил, шо побили всех казаков. Но из станицы трое вернулись, ушли через Дон вплавь, остальные полегли. Потом ужо станичники схоронили братов. Те, живые и сказали, што сбёг Васька.
– И ране сбегал да на ранение списали ему. Не казак енто, трусоват больно, – сказал высокий казак с длинной трубкой. – Хаживал я с им в дозор. Ему спать да жрать токмо охота!
– Завсегда отлыниват от службы, – произнёс десятник из того дозора, который бился с ногаями.
– Гутарь, почто сбежал! – окликнул атаман Ваську, которого привели караульные и поставили на колени перед Кругом.
– Да я думал, полегли ужо все! Не видал никого, одних ногаев! – закричал тонким голосом Васька, оправдываясь в своей трусости. Круг сурово гудел и ни один казак не высказался в защиту Васьки Колючего. Атаман поднял булаву и вынес решение:
– Вижу, браты, супротив беглеца все мы здесь. Не нужон на Дону маркотный казак. Лучше бы убили тя в бою том, молились бы за душу твою, а так, в мешок и в воду!
Казаки одобрительно загалдели и закивали головами. Если рядом с тобой в бою трус, хуже того не может быть! С такими поступали сурово, но справедливо! Через несколько минут Ваську сунули в мешок и с лодки бросили посередине Дона…
Круг после таких скорбных дел обсудил московские вести и решил идти к царевичу Димитрию на помощь в войне с Годуновым, чтобы посадить его на московский престол. Кирьян выступил против, но большинство казаков верили, что Лжедмитрий – реальный сын Иоанна Грозного, а те, кто не верил, хотели получить от этого похода жалование и по возможности – «зипуны». На обратном пути, десяток Кирьяна Ведьмедя вёз в свой городок пороховой припас и свинец. О походе сотник договорился с атаманами, что пойдёт со своими казаками раньше и разведает под Воронежем и Тулой боевую обстановку.
Глава III
Сотня Кирьяна Ведьмедя была готова к походу через неделю после разговора с Гаврилой Стародубом. Но мнения казаков опять разделились. Андрей кричал, что надо тут сидеть, пока московиты и поляки друг другу морды бьют, мол, и так туда казаков ушло тысячи. Савва спокойно доказывал, что посадив новую власть, поменяется ситуация в Московии и казакам начнут регулярно выплачивать жалование. Фома Умной говорил, что сходить надо, только не сейчас, а весной, когда коням будет чем прокормиться. После трёхчасового Круга, Кирьян, попыхивая люлькой, бахнул по столу кулаком и крикнул:
– Ша, станичники гутарить! А то бить друга дружку начнёте скоро! Говорю свою волю, а кто со мной, тот со мной! Нас сотня и пять казаков. По два коня брать надоть, обозец саней двадцать с сеном, овсом, оружием и провиантом. Тамо тож не скатертью-самобранкой будет накрыто, потому на тридцать дён надо всё взять. В обоз возьмём парубков, нехай привыкают к казачьей жизни. А что зима, так она можа навсегда, эта зима, тут уж мы только Богу молиться можем. В степи да лесу всё равно найдём зверя, будет и мясо, значит. Готовьте коней, главное, попоны берите, ковать будем, если что, в городках, как и всегда. По два пистоля и по две пищали у кажного чтобы было, а если нет, мне гутарьте, я дам. Припас огневой частью есть, надеюсь там ещё возьмём. Хотя, браты, често скажу, мне не нравится эта история с Димитрием. Воняет от неё поляками да езуитами погаными. Гонец гутарил, шо мать Мария Нагая признала Димитрия, дак и то бабу можно уговорить под страхом. Сразу скажу, будет мне надоть заехать в Орлово под Тулу, откеда я родом. Сёстры там у меня, попроведать хочу, тринадцать годов не видал, живы ли, не знаю. Да в Рамони старых друзей повидать, если там они. Ну а ляхву бить или ещё кого, тамо и решим. На Кругу войсковом атаманском решили посля Рождества двинуться всем войском, но мы можем сразу идти, потому что войску в степи кормиться будет тяжко зимой, а сотня пройдёт легко. Десятники, останьтесь! По оружию обскажите, что да как. Дозоры поглядим поначалу. А вы, браты, до вечера все думайте да скажите десятникам потом, кто пойдёт. Никого не хочу тащить на аркане, мы не стрельцы, чтобы без спросу нас куды слать. Думайте!
Кирьян поколотил трубкой по столу и полез за кисетом. Помолчав, набивая люльку, затем произнёс вполголоса, обращаясь к брату жены:
– Андрей, давай, что ли, трёх бычков завалим, а обратно приведём поболе. Нашим-то хватит снеди надолго, да вот у других бедно в куренях. Частью с собой возьмём, частью оставим детям да жонкам.
– Завалим, да и по свинье надо оставить, чтобы им не мослаться без нас тут.
– То дело! Иди сготовь всё, что надо. Свежо мясо завсегда лучше, чем махан тухлый.
После того, как десятники разошлись, Кирьян вернулся домой и зайдя в беседницу, увидел, как из спальни вышла Наталка, немного раздобревшая, но такая же красивая, как и в юности. Теперь это была красота зрелой женщины, познавшей не только прелести семейной жизни, но и тяжкий труд жены казака, постоянно бывающего в походах. На её лице проступала печать властности, и даже Кирьян не мог противопоставить жене свой характер, называя её про себя «атаманша». Наталья умело справлялась с обязанностями жены сотника, была строгой матерью и наставницей дочерей, а сыновья равнялись на Кирьяна и казаков из его сотни, где подобрались настоящие бойцы, не знающие страха, но зачастую миловавшие врагов и недругов, даруя им жизнь.