Сергей Зыков – Ветры русских просторов II (страница 3)

––

Когда полусотня Кирьяна в 1598 году следовала в Москву с посольством к Годунову, он, оставив казаков ночевать в Воронеже, прискакал в Рамонь, где его когда-то приветили и приняли в казаки. Кирьян узнал, что его названный второй отец – дядя Зык умер после ранения в бою с ватагой разбойников в Усманском бору. Когда казаки принесли его на руках домой и вызвали хорошего лекаря из Тулы, Зык ещё мог пить чихирь и курить люльку. Но старый сотник не дождался лекаря и в окружении детей и внуков умер в своей постели, попросив жену Софью положить в свою домовину саблю и люльку. Кирьян встретился с тёткой Софьей, его старшим сыном Василием, младшими детьми, побывал с ними на могиле, расположенной на холме, где долго потом сидел один, думая о своём сокровенном… Он вспомнил встречу со станицей дядьки Зыка в степи, приезд в Рамонь, приём в казаки и первые дозоры, ранения, бессонные ночи, сказки бывалых и запах крови в бою. «Вот и ушёл мой отец названный, – думал Кирьян, – пусть земля ему будет пухом!»

Ведьмедь встретил тогда оставшихся в Рамони знакомых казаков, среди которых особенно был рад увидеть боевых товарищей Черкаса, Молчуна, Расстригу, а также Илью, который женился и имел уже троих детей. Другие станичники ушли строить новые городки на юге с атаманом Битюгом. Ерёма, с которым они ушли в казаки за семь лет до того, был старшим писарем в Вежках (Вешки – Вёшенская), но когда станица Кирьяна проезжала городок, Ерёмы там не было, потому что атаман отправил его на низ по каким-то делам. Так побратимы и не встретились, но сотник знал, что Ерёма женился и у него был сынок трёх лет. А в Рамони теперь в основном жили засечные сторожа, стрельцы, десяток боярских детей и несколько дворян, а также крестьяне, переселённые по царскому указу. Рамонь стала превращаться в село, и уже не была похожа на казачий городок.

Кирьяну с этим посольством не удалось попасть в своё родное Орлово и увидеть сестёр. Село осталось в стороне от пути станицы в Москву, но он всегда помнил о своём долге перед памятью родителей и сестричках, тоже никогда о нём не забывавших. Об их судьбе Кирьян ничего не знал, а она была нелёгкой. Старшая – Груша, едва повзрослев, попала в лапы приказчика Фрола, увидевшего юную красавицу на дворе у её дядьки. Приказчик поговорил с дядькой и тот отдал Аграфену в прислуги на барской усадьбе. А там Фрол затащил девушку в чулан и изнасиловал. После этого он не раз пользовался ею, угрожая жизнью младшей сестры. Груша выпросила, чтобы Мотю тоже привезли в усадьбу под её присмотр и через год они были вместе. Но Матрёна видела, что происходит с Грушей и как она тает на глазах от переживаний и унижения. У девушки теперь была одна мечта и забота – попасть в монастырь.

Сёстры не раз вспоминали своего брата, обещавшего забрать их к себе. «Видать где-то сгинул Кирюха», – думала Груня, прибираясь в барском доме после ночной гульбы хозяина и его гостей в середине месяца студня 1604 года. Все они были бывшими опричниками и теперь держались друг друга, выбирая, на какой стороне выступить – самозванца или Годуновых. У Груни от её насильника ещё пять лет назад родился сын Иван, которого приказчик Фрол считал своим и определил в дворовые, отдав Груне небольшую избу рядом с дворянским домом, в которой раньше жила семья, попавшая в полон к ордынцам Казы-Гирея, а потом останавливались работные люди, приходившие на барщину. Здесь и жили Груня с Иваном и Мотей, уже расцветшей, красивой статной девушке, постоянно чувствующей на себе «масляные» взгляды хозяина и его друзей, устраивавших охоту, попойки и выезды в окрестные деревни за девками. Мотя из-за этого старалась скрыть свою красоту, была неопрятна и плохо одета, постоянно работала в поле или на гумне, чтобы её не видели дворяне или их боевые холопы. Она хорошо помнила, что случилось с сестрой, и не хотела повторения её опыта. С ней дружил парень из Орлова по имени Пров, знавший сестёр с детства, но виделись они не часто, и Мотя чувствовала себя уже засидевшейся в девках, перестарком, как говорили на селе, потому что тогда часто выходили замуж в пятнадцать – шестнадцать лет, а девушке уже было двадцать. Прову жениться не разрешали родители, видевшие в Моте обузу без приданого, без роду и племени.

Груня после рождения сына не думала уже о монастыре, желая все силы положить на воспитание мальца и научить его грамоте, понимая, что это поможет ему в жизни. Она часто говорила Ване: «Вот дядя Кирьян приедет и заберёт нас. Он у нас атаман в казаках!» Сама женщина уже не верила в это, но надежда умирает последней, поэтому иногда Груша выходила на косогор возле пруда, где стоял дом Васильевых и смотрела вдаль, надеясь увидеть брата и представить, какой он сейчас. Её насильник Фрол был женат три года, но потом его жена умерла от горячки, не родив детей, и приказчик стал гораздо лучше относиться к Груне, приносил гостинцы сыну, а однажды сказал, что женился бы на ней, да дворянин не позволит, потому что Фрол был его правой рукой и ему не позволили бы сейчас уйти в семейные дела от службы.

Время бежит быстро, и сёстры всё меньше и меньше продолжали тешить себя надеждой на возвращение Кирьяна. Но в эту голодную и «смутную» зиму, когда в Москве решались дела, определившие дальнейшую историю России, свершилось! Сотник Кирьян Ведьмедь уже готов был к ним ехать. Сёстры о том не ведали, но какое-то странное чувство не покидало Груню в этот день. На улице стоял трескучий мороз, а в доме слышался храп спящих дворян и холопов, до утра пивших хмельное. Груня подбросила в печь дрова, подмела мусор, поставила метлу в угол, а потом собрала остатки дворянской трапезы со стола, чтобы накормить Ваню и Мотю, потому что голод давал о себе знать, ведь они питались не чаще одного раза в день, а то и меньше того. Здесь было полкаравая ржаного хлеба, несколько куриных крылышек, жбан с квашеной капустой, солёные грибы на тарелке, пара луковиц, две рыбины, гречневая каша в горшке. Отложив понемногу разной еды себе в горшочек и тряпицу, Груша оглядела стол и палату, задумавшись на минуту о своей жизни и судьбе. Вдруг у неё мелькнула мысль: «Кирьян едет!» Она опустилась на стоявшую рядом лавку. Сердце колотилось так, что казалось, разбудит пьяных воёв. Женщина встала, оглянулась, и обернув голову платком, вышла в туманную морозь с узелком под старым овчинным тулупом, в котором она ходила. Груша быстро дошла до своей избы и распахнув двери в сенцы, перевела дух. «Едет!» – кричало всё внутри. Она поверила этому голосу, как Божественному провидению, осенившему всё её существо и возродившему надежду.

Открыв двери в избу, Груня, улыбаясь, подошла к столу и перекрестилась на маленькую закопченную икону Богородицы. «Пресвятая Богородица, молю тебя, дай моему брату доброго пути и здоровья!» – прошептала Груня и, увидев торчащую с печи белую голову Вани, смахнула слезу.

– Вставайте, лежебоки, гостинцы вам принесла! – громко сказала Груша, подхватывая сына с печи. Следом показалась нечёсаная голова Моти.

– Чой-то ты кричишь? Никак Фролка хлеба дал? – спросила Мотя, потягиваясь и свешивая грязные ноги с печки. – Холодина! Дрова-то есть в избе?

– Сходи с поленницы возьми, да заодно потом воды принеси, а я налажу на стол. После хозяйских гостей вона скока еды нетронутой осталось. Пока спят, я взяла. Не всё им, пеньтюхам, жрать…

– Пойду! А вёдра-то на улице что ли?

– Подле дверей в сенях.

– Ладно!

Мотя слезла с печи, сестра с укоризной на неё посмотрела, сказав:

– Ты бы в баню пошла сёдни, а то грязная да нечёсаная, как развисляйка. Кирьян приедет, а ты такая. Возьми дров и туда отнеси, а вечор затопим потихоньку. Да снегу в чан наложи. Я и Ваню помою тамо, и сама обмоюсь. Смена белья есть у нас, так что в грязи ходить?

Мотя потянувшись, ответила:

– Тебе сон, что ль приснился? В баню-то, кажись послезавтра идти. Тебе всё, свербигузка, скорее да скорее надо.

– Ишь, ёра какая, шлёнда! Да! Приснился сон! – Груня прятала улыбку, быстро разрезая солёную рыбину, выкладывая лук и краюху чёрного плотного хлеба на стол. – Давай, неси воду да дрова, мы пождём тебя. Да умойся, Баба Яга!

Ванюшка засмеялся этим словам и стал тыкать в Мотю пальцем, приговаривая:

– Бабка Ёшка! Бабка Ёшка!

Мотя показала ему язык, накидывая шаль и старенькую телогрею. «Баня так баня, – думала девица, – как будто я мыться не люблю? Просто не хочу, чтобы всякие лезли ко мне, как к бессоромной !» Она вышла на двор с деревянными большими вёдрами, сняла с гвоздя на стене коромысло и поёживаясь, быстро пошла к колодезю-журавлю, стоявшему посередине деревеньки Ракитной, расположенной возле барского дома в ста шагах от околицы Орлова. Она была окружена двумя десятками старых ракит, в кронах которых весной селились грачи, а сами кроны были усыпаны их гнёздами.

––

Десяток Ведьмедя прибыл в Раздоры к началу Круга, когда атаманы и есаулы вышли на майдан с бунчуками и булавами. Над майданом стоял тихий гул от голосов, переговаривавшихся казаков. Всех волновал предстоящий зимний поход. Наконец войсковой атаман Иван Корела крикнул казакам:

– Здорово были, казаки! Сёдни у нас, браты, не токмо про поход гутар будет, но и про измену, бегство с поля брани, а также про смертоубийство промеж казаками сотни Бурхана Чёрного. Измена же случилась, когда посольству московскому дали полусотню с есаулом Ивашкой Муромским для охраны их до Азова, а он повёлся на уговоры и пошёл в Азов к турским людям и по пьянке обсказал всё про наши дела и походы. Хвастался, что пойдём Москву брать с Димитрием, а потом в Туретчину – на Царьград. Рассказал, сколько огневого припасу у нас и всего войска полюдно. Казаки, кто не согласны были в Азов идти, приехали оттель и донесли нам про измену енту. А московиты с турскими пашами договор состряпали, что не будут воевать покеда. Что скажете, казаки?