Сергей Зуб – Жизнь после апокалипсиса. Рассказы (страница 3)

На четвертой защелке грохот снаружи стал невыносимым, и «Прошлое» накренилось. Леонид поскользнулся на мазутном полу, ударившись головой о переборку. В глазах потемнело. Он услышал, как Анна вскрикивает, и увидел, что пятая защелка сорвалась.

Гроб распахнулся.

Не полностью, но достаточно, чтобы в свет фонаря, лежавшего на полу, хлынул холодный, едкий пар. Запах морга усилился стократно.

Анна отшатнулась, прикрывая лицо рукой. Леонид, несмотря на боль, поднялся и направил луч фонаря внутрь.

Там лежал Человек. Не мертвец. И не зомби.

Это был мужчина средних лет, лысый, с лицом, которое в мирное время могло быть добродушным. Он был абсолютно голым, его кожа имела восковой, белый оттенок. Он был обвязан десятками тонких проводов и катетеров. И он был прикован к подложке гроба мощными медицинскими ремнями.

Его глаза были широко открыты. Они были желтоватые, воспаленные и совершенно безумные.

Он был живым, но его разум уже умер.

Самое страшное: его рот был зашит толстыми, чёрными нитками. Это была не дань медицине. Это было предотвращение укуса.

Пациент Ноль не мог кричать. Он мог только хрипеть и дергаться.

– Цепи! – заорал Леонид, выбрасывая кувалду.

Он бросился к ящику с цепями. Анна, преодолевая ужас, подскочила к гробу, пытаясь хотя бы придержать крышку.

Но было поздно.

Огромная волна, самая сильная за ночь, ударила «Прошлое». Судно накренилось почти на сорок пять градусов.

Гроб, освобожденный от замков, сдвинулся. Крышка откинулась. И в этом крене, прикованное тело внутри него заскользило.

Оно было привязано к подложке гроба, но не к самому буксиру. Тяжесть свинцовой подложки и тела внутри, сорвавшейся с места, ударила в борт трюма.

БА-А-А-Х!

Это был звук, который не заглушить ни штормом, ни страхом. Глухой, страшный звук рвущегося металла.

На палубу трюма хлынула холодная, маслянистая речная вода.

Леонид замер. Он не смотрел на Пациента Ноль. Он смотрел на воду.

– Мы тонем, – сказал он. Это была не эмоция, а констатация факта.

Анна, прижавшаяся к гробу, чтобы не упасть, внезапно повернулась к нему.

– Нет! Не тонем! Ты закрываешь трещину! Я закрепляю его!

Она схватила конец стальной цепи и, не глядя на дергающегося, безумного человека в гробу, набросила цепь на его грудь, затягивая её. Она действовала инстинктивно, как хирург, который оперирует собственный страх.

Леонид взглянул на рвущуюся дыру, из которой хлестала вода. Он был Паромщиком. Он знал, что делать.

– У меня есть сварочный аппарат, – сказал он, хватая фонарь. – Но нужно отключить питание на главном рубильнике. Иначе он взорвется от воды.

– Где он? – крикнула Анна.

– Наверху. Рядом с рубкой! Ты иди. Я буду держать тело!

Анна не раздумывала. Она знала, что этот гроб пробьет борт снова, если его не обездвижить. Она выскочила из трюма, вскарабкиваясь по скользким ступенькам наверх, навстречу пику шторма.

Леонид остался один на один со свинцовым саркофагом. Он положил руки на крышку гроба, пытаясь её закрыть.

Пациент Ноль дернулся. Его безумные глаза, лишённые зрачков, сфокусировались на лице Леонида. Он не мог укусить, его рот был зашит. Но он мог смотреть.

И в этом взгляде не было вируса. Была только одна, абсолютная, страшная правда:

Он хотел, чтобы Леонид его убил.

Часть 4. Молчаливая Правда Пациента Ноль

Речная вода была ледяной. Она хлестала через рваную рану в стальном борту, заливая трюм. Уровень поднимался быстро, покрывая мазутный пол. Леонид, стоявший по щиколотку в этой мёртвой воде, чувствовал, как холод забирается под куртку, но ему было некогда дрожать.

Он прижал всем своим весом тяжелую свинцовую крышку к гробу, с усилием нагибаясь. Его спина стонала от напряжения, но он знал: если он отпустит, гроб сдвинется. Если гроб сдвинется, он ударит снова. Если он ударит снова – «Прошлое» отправится на дно.

Пациент Ноль, вскрытый и прикованный, был прямо под его лицом. Расстояние между ними – не больше полуметра.

Его глаза. Они были единственной живой вещью в этом восковом теле. Желтоватые, с воспалёнными капиллярами, они смотрели на Леонида с интенсивностью, которая прожигала насквозь. Это был не тупой, голодный взгляд зомби. В нём была мысль. Яркая, безумная, но абсолютно целенаправленная.

Леонид был на реке всю свою жизнь. Он сталкивался с утопленниками, с пьяными дебоширами, с бандитами, но никогда – с таким взглядом. Это был взгляд человека, который проиграл, но не сдался.

Пациент Ноль дернулся. Его пришитый рот растянулся в беззвучной гримасе, которая не была ни криком, ни угрозой – скорее просьбой. И эта просьба была понятна без слов: Закончи это. Дай мне утонуть.

– Нет, – прохрипел Леонид, упираясь в крышку. – Ты будешь жить. Ты должен жить.

Леонид не верил в спасение мира. Он верил в логистику и правила. И сейчас правило было одно: довезти этот проклятый груз, чтобы получить оплату и продолжать плыть. Спасение мира было проблемой Анны.

Но Пациент Ноль не хотел, чтобы его спасли. Он снова дернулся, и на этот раз не из-за качки. Это было целенаправленное движение, попытка напрячь тело и снова сдвинуть тяжелую подложку.

– Тихо! – Леонид ударил его по плечу. Удар был сильным, но тело было холодным, как мрамор.

Глаза Пациента Ноль сузились. В них появилась обида. Он пытался передать: Я не хочу быть ключом. Я не хочу быть лекарством. Я хочу быть просто мертвецом.

Он напрягся снова, и на этот раз Леонид почувствовал: внутри тела, прикованного к гробу, работала огромная, безумная воля. Это было почти самоубийство силой мышц, попытка порвать ремни, чтобы в гробу началось движение, которое приведет к окончательному разлому корпуса.

Леонид понял, что его сила не поможет. Нужно было навязать свою волю.

Он отпустил крышку. Оттолкнулся от гроба, нашел под водой второй, короткий рычаг и кинулся к трещине.

– Ты хочешь умереть? – тихо спросил он у Пациента Ноль, который снова дернулся, ожидая нового удара. – Ладно. Но не за мой счет.

Леонид начал забивать второй рычаг в трещину. Это была отчаянная попытка временной остановки течи, которая не имела смысла, но позволяла ему сосредоточиться на работе.

Пока он бился с водой и железом, его периферийное зрение фиксировало движение в гробу. Пациент Ноль, видя, что крышка открыта, не пытался вырваться. Он пытался… показать.

Он напряг шею и его голова, прижатая к подложке, немного сдвинулась. В этом движении не было агрессии. Это было указание. На провода.

Провода, которые опутывали его тело. Они шли от его груди, от головы, от конечностей и входили в специальный отсек в гробу, где, видимо, находились системы жизнеобеспечения или регистрации данных.

«Там ложь, Паромщик», – казалось, говорили его безумные глаза. «Не в теле. В записях».

Леонид выбил рычаг. Вода перестала хлестать, она начала сочиться. Это дало им несколько минут.

Он посмотрел на приборный отсек. Там, за плексигласом, мерцал тусклый зеленый светодиод. От него шли провода к телу. Именно эти провода Анна, должно быть, называла «последними исследованиями».

Леонид потянулся к отсеку. Крышка была на винтах. Он не успеет её открыть.

В этот момент над ними раздался резкий, металлический щелчок.

Щелчок рубильника.

Тишина. Затем, с запозданием, заработал генератор. Свет вернулся, заливая трюм желтым, мерзким светом. И в этом свете Леонид увидел не только судорожно дергающееся тело в гробу, но и красную кнопку рядом с приборным отсеком.

Надпись на кнопке: «ЭКСТРЕННОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ / АННУЛЯЦИЯ ДАННЫХ».

Пациент Ноль напрягся последний раз. Его глаза умоляли: Нажми.

– Я не буду нажимать, – сказал Леонид. Он поднял кувалду. – Ты едешь на Восток. Ты часть груза.

Он закрыл крышку гроба и, используя оставшиеся цепи, которые Анна успела приготовить, начал с животной силой обматывать саркофаг, затягивая цепь так, чтобы она врезалась в свинец.

Когда он закончил, гроб был обездвижен. Пациент Ноль был заперт в грохоте своих собственных мыслей, в тесной темнице света и цепей.