Сергей Журавлёв – Там, где много всякой синевы (страница 22)

— Достаточно инвалидов. Для них Эльбрус, по меньшей мере, Эверест.

— Эльбрус для любого может закончиться Эверестом, — сказал я.

— Я как раз — инвалид! — обрадовался Дима. — У меня рифмы хромают.

— Слава богу, что, хотя бы хромают! — сказала Абрам.

Дима поклонился, но уже более трезво. На улице было прохладно.

— А зачем рифма вообще?

— Не думала об этом…

— Я хочу отказаться от нее!

— С рифмой лучше запоминается, — предположила Абрам.

— Ради простого запоминания такая краеугольная вещь? — мне захотелось ее поддразнить.

— А по-твоему зачем?!

— Да, зачем? — сказал Дима.

— Сейчас скажет, — пообещала Полина. — Рома у нас мастер афоризма!

— Да? — в голосе Абрам звякнул льдинкой светский холодок. — С чем его и поздравляю!

— Нет, а, действительно, зачем рифма в стихе? — Дима трезвел на глазах.

— Давай, мастер афоризма! — сказала Абрам.

— Диктат рифмы заставляет даже невеликих поэтов достигать совершенства.

— Это — Пруст, — отбила удар Абрам.

— Я думал, мне самому в голову пришло. Рифма… ну, это… как бы сказать?

— Так и скажи! — подключился Табак.

— Только своими словами, — опять «звякнула» Абрам.

Я сказал, что, к сожалению, недостаточней словарный запас, плохая дикция и несомненное ослабление умственных способностей, связанное с долгим пребыванием на высоте, мешают мне выразить свою мысль отчетливей, но существует несколько разрозненных примет, которые позволяют с известной долей вероятности предположить, что… что рифма...

— Это что-то вроде мандата на истинность… Нет, скажем так... — я невольно изобразил жестикулирующую Абрам. — рифма это — мандат на сакральность поэтического высказывания.

— Мандат на сакральность поэтического высказывания!!! —Табак чуть подпрыгнул. — Ну ты формулируешь!

— Между прочим, очень точное слово — мандат, — подобрела вдруг Абрам. — Именно мандат!

— Почему именно? — Полина нервничала, когда ей казалось, что до неё всё доходит последней.

— Козырь, наш мандат! — ответил ей Дима, сделав страшные глаза.

— Ой! — испугалась Полина.

— Конфуцианская концепция, — Абрам показала оригинал своего любимого жеста. — Тянь-Мин — мандат неба. «Мин» на русский традиционно переводится как «мандат». Когда китайского императора свергали, то новая власть говорила: «Он утратил мандат неба».

— Я утратил мандат неба на сакральность поэтического высказывая? — сказал Дима.

— А мужики и не знают! — сказала Абрам, и Дима опять поцеловал ей руку.

Мы вернулись на второй этаж. Абрам, Дима и Полина ушли в квартиру, а мы с Табаком остались.

Входя в квартиру, Абрам обернулась и показала мне язык.

— Женись! Хорошие девочки! — сказал Табак поднося мне зажигалку.

— На которой?

— А на обеих!

— А так можно было?

— Нам шизофреникам — все можно!

Из квартиры вышла Марина. Я потом видел много ее фотографий, но они не передавали и сотой доли ее облика. Облика женщины, о которой написан один из лучших романсов в русской литературе: «Я знаю, музы нас покинут, мы вывод сделаем такой: с тобой, мой друг, земной богиней, тягаться музам нелегко».

Впрочем, как сказал Куприн, на фотографиях удаются правдоподобно только английские министры, опереточные дивы и лошади.

— Можно прикурить? — сказала Марина и улыбнулась.

Я воспринял её улыбку как желание именно прикурить. По-походному. Ничего личного, просто КСП.

— Нам шизофреникам всё можно! — сказал я, опуская сигарету на уровень её лица.

Марина прикурила от моей сигареты, затянулась и опять заговорщицки улыбнулась, глядя мне в глаза.

— Там ваша блондинка Маша выступает...

— Ни на минуту нельзя оставить!

Глава 15. Золото подорожало

С тех пор, как ко мне перешёл плеер, который привёз отец Далёкова из Саудовской Аравии, Далёков стал мне не просто другом, а кем-то вроде близкого родственника. Ближе моих питерских братьев.

Не потому что, ни у кого из моих знакомых, не было такой мащинки, и даже не потому, что любимая музыка, песни, лекции Мамардашвили были теперь всегда со мной. Прямо, как Париж в повести Хемингуэя.

Плеер был для меня Знаком.

Первый раз я увидел его в 1977 году в военном санатории под Сочи, в Кудепсто. По санаторной набережной дефилировали какие-то трехметровые марсиане в плавках, наушниках и с пластмассовыми коробочками на плечевом ремне. Один марсианин был, правда, совсем человекообразный — всего 181 см и подозрительно напоминал татарина.

— Это — Стас Еремин, — сказал отец. — Их мозг.

Разыгрывающий защитник Еремин тогда только второй год играл в ЦСК, но уже успел принести команде золото на чемпионате СССР и удерживал его 8 лет! Последние три чемпионских года был также и капитаном сборной. Потом тренером.

Среди тех гигантов был Сергей Белов. Жаль не было питерского спартаковца Александра, выигравшего на последних трех секундах олимпиаду в Мюнхене. Странно, я был во втором классе, но до сих пор отлично помню тот финал и фантастическую победу над непобедимыми американцами.

Команда уже успела отпраздновать победу, когда узнала, что от щедрот Вечности им всем выпало еще три секунды игрового времени. Кто-то подарил им три лишних секунды жизни, три секунды игры. Но они не обрадовались. Скорее, слегка опешили. Но не стали оспаривать решение секундомера. Потому что есть три вещи, которых они никогда не оспаривают. Это секундомер, розетка и эмерикэнский законы. И они покорно вышли на поле. Впрочем, были уверены, что уже победили. Секунда — перебросить мяч через все поле, секунда обыграть двух защитников и секунда на забросить в кольцо. Невозможно. Выходим! Но Александр Белов сделал невозможное. Они побеждали 36 лет подряд. Но Белов схватил себя рукой за волосы... и они поднялись над осокой... И Белов не только обыграл двух защитников, но и уронил одного. И таки успел им вкатить. И американцы подали протест. Они ведь уже отпраздновали! Они прыгали выше щитов и обнимались с какими-то парнями в белых пиджаках. Они думали, что победа будет за ними. А она оказалась за нами. Они-то думали — что за ними. А она оказалась — за нами! Нет! Их ментальность никогда не смирится с таким... слово все время забываю... не оксюмороном... Нонсенсом!

В общем, так не признали чужую победу. Как не признали ее в Берлине. А позорное серебро так и лежит в МОКе, и даже родственникам запрещено забирать медали.

***

Ненавижу звонить по телефону. Одна из моих маничек, всякий раз пересиливаю себя. Но от крикливого голоса Далёкова оживал даже черный пластик.

Далёков не только ответил, но заверил, что в обозримом будущем не собирается никуда уходить.

Через пять минут я уже звонил в его дверь. И тут — неожиданный удар. В первую секунду я его не узнал: блеснули стильные очки в металлической оправе, вместо взлохмаченной головы Шурика из «Кавказской пленницы» — аккуратная, чуть ли не модельная стрижка. Только крик вечного младенца был неуничтожим. Я думаю, что если у нас, и вправду, есть душа, то душа Далёкова была в его крике.

— Маэстро! — завопил он. — Тебе несказанно повезло! Вообще-то, на самом деле, я только пришел и уже ухожу, то есть я уже дико опаздываю. Но мы, конечно же, все равно успеем отобедать! Надеюсь, у тебя нет других планов? Возражения не принимаются!

Как всегда, на меня нахлынуло чувство, что я нахожусь внутри какого-то фильма по раннему Аксёнову — вкруг все кричат и машут руками.

— Богатым будешь! Я узнал тебя только по голосу.

В коридоре зазвонил телефон, но Далёков не взял трубку.

— Я опаздываю, но все мои знакомые знают, что если я выехал, то в ближайшие три часа меня можно не ждать.